В «юденциммер», небольшой комнате бревенчатого домика возле института, нас обыкновенно запирают на ночь около 10 вечера. Единственное окно нашей обители заделано прочной железной решеткой. В остальных двух комнатах по соседству находятся унтер-офицер Лоссе, наш новый санитар и завхоз, сменивший Кинкеля. Это, по сути, маленькая тюрьма. Тем не менее, в нашей «еврейской комнате» мы чувствуем себя довольно свободно: никто за нами не следит и не подслушивает, мы откровенно делимся впечатлениями прошедшего дня, обсуждаем фронтовые новости, но каждый день неизменно возвращаемся к мысли о побеге. О том, что отсюда необходимо бежать, в принципе никто не сомневался. И совершенно очевидно, что бежать надо всем одновременно, а затем разойтись в разные места по одному-два человека. Желательно, чтобы никто не знал убежища остальных, чтобы в случае провала под пытками не раскрыть их.　

Самое главное, конечно, запастись «малиной» — надежным местом укрытия. Давид Долгицер, например, еще в конце 1943 года не раз говорил нам, что у него есть такое место в городе и он мог бы бежать туда в любой день, но было бы опасно спешить, так как, находясь в укрытии, рискуешь не только собой, но и жизнью семьи, которая тебя приютила. Поэтому, договорившись об общем плане побега, мы начали поиски надежного убежища, а бежать решили в самый последний момент, непосредственно перед уходом немцев.　

Мы договариваемся, что каждый должен установить связи со своими знакомыми и друзьями, живущими в «арийской» черте города и готовить место укрытия. Но, несмотря на то, что в Риге мы жили много лет, а некоторые даже родились и выросли в этом городе и хорошо знали своих земляков, знакомых, друзей, в поисках убежища из нас редко кто преуспел.　

— Нет, нет, ради Бога, не приходите, это опасно! — отвечали одни, другие ссылались на тесноту, соседей и еще на что-нибудь.

Еще в гетто я часто слышал, как ребята жаловались, что легче, пожалуй, пробраться в какую-нибудь неоккупированную немцами страну, вроде Испании, Швеции или на юг Франции, чем найти убежище в самой Риге. Много было отчаянных до безумия попыток побега из Рижского гетто, но в большинстве они закончились провалом.　

Юрист Борис Каплан со своим товарищем, например, почти добрались до Испании, но их задержали на границе, и впоследствии оба погибли. Известный в Риге адвокат Абраша Евельсон[146]забрался было на пароход, отправляющийся в Швецию, но был обнаружен эсэсовцами еще до выхода судна из рижского порта и был отправлен в гестапо, где его расстреляли. Перси Гурвич неоднократно уговаривал меня также предпринять подобный шаг — бежать в Вентспилс, а оттуда на рыбачьей лодке попытаться добраться до шведского острова Готланд (Висбю), до которого всего несколько часов хода. Я не верил в такие заманчивые на первый взгляд планы, а рассчитывал единственно на помощь соседей, полагаться на которых у меня были достаточно серьезные основания.　

Дело в том, что по сравнению с другими евреями, заключенными в таких концлагерях, как Спилве, Кайзервальд, TWL, НКР и др., мы находились в несравненно более благоприятных условиях, так как имели постоянный контакт со многими местными крестьянами и рабочими, проживающими в окрестностях Клейстов.　

Вблизи институтского здания стояли крестьянские домики с нехитрыми хозяйственными постройками. Видимо, в старые времена там жила обслуга барона, а в период нацистской оккупации там проживали трудолюбивые крестьяне — Пурини, Каминские и др., из поколения в поколение обрабатывающие здесь землю и разводящие скот. Их небольшие земельные наделы непосредственно граничили с территорией института, располагавшего большими земельными угодьями, а немцы, арендовавшие у них сельскохозяйственный инвентарь, нередко обращались к ним за советом — когда, что и на каком участке целесообразнее всего сеять и сажать.　

Поскольку крестьяне, как правило, не знали немецкий язык, а немцы — латышский, то мы, владеющие обоими этими языками, были посредниками между ними, и зачастую немцы отправляли нас к крестьянам без всякого надзора — то за пилой, то за лошадью, чтобы вспахать поле, то принести купленные семена и пр. В свою очередь, по просьбе крестьян, немцы посылали нас им на подмогу, особенно в горячую пору уборки урожая. Мы охотно уходили на целый день в поле и, понятно, старались не отставать в сельских работах от крестьян. Это был и вопрос чести — опровергнуть в глазах местных жителей утвердившееся мнение, распространяемое геббельсовской пропагандой, что евреи, мол, паразиты, не умеющие и не желающие трудиться.　

В дни уборочных работ в поле обычно выходила не только семья, которой принадлежал данный земельный участок, но на подмогу приходили и соседи. Работали дружно, а по окончании трудового дня все собирались на ужин за общим столом и, конечно, появлялась бутылка водки — тут не было ни господ-«арийцев», ни «неполноценных» евреев. Крестьянин-труженик уважает добросовестных работников, нас оценили, и это было самым важным.　

Впоследствии мы так сдружились с соседями, что, бывало, когда в воскресенье большинство немцев уезжали в город, мы тайком уходили к Пуриням посидеть часок-другой, послушать советскую или английскую радиосводку, узнать городские новости и т. д. А иногда, случалось, и в будний день зайдет Пуринь к немцам и попросит дать ему кого-нибудь из нас поработать на пару часов, а когда приведет домой, скажет:　

— А теперь садись, слушай радио, поболтаем, никакой работы для тебя нет, а назад не спеши, никуда твои немцы не денутся.　

Шло время. Наступила весна 1944 года, а с убежищем у нас дело не сдвинулось ни на шаг. Стало тревожно, фронт приближался, мы начали нервничать. Вот я и решил раз открыться старушке Пурине и рассказал ей о наших горестях и переживаниях.　

— Бежать бы нам пора, а бежать некуда. Прямо беда.　

— Да, — сочувственно ответила она, — с этим делом тянуть нельзя, понимаю. Ладно, — говорит, — одного вашего Михельсона я куда-нибудь да засуну. А других не смогу, — как бы оправдываясь, сказала она, — но если вы спрячетесь где-нибудь поблизости, то с едой я вам помогу. Ночью у нас на дворе вы всегда найдете кусок хлеба, молоко или что-нибудь еще…　

Меня очень обрадовали ее слова, я даже не ожидал, что она согласится нам помочь. В общем-то я знал ее плохо, мне разговаривать довелось с ней всего-то несколько раз, и я был приятно удивлен ее добротой и смелостью. Итак, по крайней мере, двое из пяти уже обеспечены укрытием.　

Шло время, вот уже конец июня, фронт приближается, а мы трое — я с сыном и Перси — все еще не знаем, куда бежать и где спрятаться. Мрачный и удрученный хожу я по двору возле птичника, все думаю об одном и том же. Прямо злость берет. Мир велик, а скрыться негде. Бежать отсюда нетрудно, куда легче, чем из гетто, но на первом же перекрестке тебя схватят, первая же попавшаяся баба тебя выследит и донесет — таких случаев было немало.　

Что бы я ни делал, гнетущая мысль ни на минуту не оставляла меня. Но вот неожиданно в одно из воскресений, когда большинство немцев были в отъезде, подзывает меня старушка Пуринь и говорит:　

— Я нашла для вас хорошее место — у лесника Купче. Лес он знает, как свой дом, и найдет вам такую дыру, что ни один черт не пронюхает.　

— А что он за человек? Можно ли на него положиться? — спрашиваю я.　

— Да, человек он хороший, я его давно знаю, не подведет. Завтра я с ним еще раз переговорю, а вы ровно в 7 вечера зайдите ко мне, он будет ждать.　

Всю ночь я не спал, не мог дождаться утра. День тянулся как никогда долго. Наконец, наступил вечер. Предлог для того, чтобы отпроситься к соседям, у меня давно уже был подготовлен: нужно мол отремонтировать тачку. Ровно в 7 часов вечера захожу к Пуриням. Вижу, сидит молодой человек лет 25–30. Это и оказался лесник Купче. Познакомились, разговорились. Он был готов спрятать нас в лесу, где не увидит и не услышит нас ни одна живая душа. Однако сейчас бежать еще было нельзя — стояли белые ночи, надо было пару недель обождать. А перед тем, как мы окончательно назначим дату побега, нужно будет заблаговременно, примерно за два-три дня, сообщить ему, чтобы он успел все подготовить. Конечно, это хорошо, даже блестяще, но почему лесник с такой охотой согласился нам помочь, будто был заинтересован? Это вызывало у меня подозрения. Нет ли тут какого-то подвоха? Что его толкает на такой шаг? Ведь это большой риск и грозит расстрелом.　

Вскоре Пуриня рассеяла мои подозрения. Оказывается, с приближением Красной армии к границам Латвии многие латыши, ранеее симпатизировавшие немцам и даже сотрудничавшие с ними, решили теперь обзавестись «индульгенциями», чтобы в будущем оправдаться перед советской властью. Ну, а что может быть убедительней, чем содействие побегу заключенных из немецкого концлагеря! Будут живые свидетели, и документ можно составить. Недаром Купче впоследствии просил меня дать ему записку на двух языках — еврейском и русском, — что он, рискуя своей жизнью, спасал евреев.　

Побег мы назначили ровно на два часа ночи с 26 на 27 июля. Лесника предупредили заранее, и он обещал приехать на лошади к назначенному времени и остановиться на расстоянии 200 метров от здания института с зажженной папиросой. Это и будет сигналом к побегу. Выбравшись из «юденциммер», мы по плану должны были сесть на подводу и укатить с Купче в лес, чтобы нас не выследили с собаками-ищейками.　

Все шло как будто хорошо. Но внезапно произошло событие, едва не спутавшее наши планы. Из лагеря НКР к нам прибежал молодой парнишка Могильников. Что-то сорвалось с его «малиной» — он не смог спрятаться в городе и поэтому решил найти убежище у нас, в Клейстах, помня свой давний разговор с Перси Гурвичем о том, что здесь вполне сносно. Его приход среди бела дня явился для нас полнейшей неожиданностью. Его нужно было срочно спрятать.　

Прежде всего, мы велели ему немедленно забраться в скирду сена и дожидаться вечера, а Давид Долгицер снова пошел к Пуриням за помощью.　

— Выручайте, — обратился Давид к старушке и рассказал ей о побеге Могильникова.　

— Раз он уже здесь, пусть остается, — согласилась Пуриня. — Он будет у меня вместе с Михельсоном, да и вдвоем им будет веселей.　

Святая женщина, вечная ей память!　

Прибежал Долгицер с этой новостью — слава Богу, удача пока не покидает нас.　

Наступил вечер. Руди Михельсон, трудившийся по обыкновению на кухне и разносивший немцам еду, на этот раз, кроме ужина, принес унтер-офицеру Лоссе бутылку водки.　

— Откуда ты взял шнапс? — удивился Лоссе.　

— Нам подарил сосед за усердную работу.　

— А почему вы сами не пьете?　

— Ну, какой это для нас праздник. Мы решили подарить ее вам к ужину.　

Понятно, Лоссе от шнапса не отказался и позвал к себе в компанию дружка. За первой бутылкой последовала вторая, третья, после чего к полуночи вся компания дружно захрапела. Наступило ровно два часа ночи. Всматриваемся в темень через окошко — вдали на условленном месте мерцает огонек. Это лесничий. Мы бесшумно снимаем предварительно подпиленную решетку, державшуюся уже несколько дней на «честном слове», и осторожно вылезаем через окно. Затем без труда перерезаем колючую проволоку, и вот мы уже на свободе. Целуемся и расходимся.　

Давид Долгицер должен был дожидаться в лесу до рассвета, чтобы первым трамваем поехать в свое городское убежище — он блондин, очень похож на латыша. Это и будет его пропуск в городе. Руди Михельсон направился к Пуриням, в так называемую «волчью нору». Для него под хлевом специально подготовлен плавучий плот, покоящийся на коровьих нечистотах. Его там уже ждет Могильников. А нас троих, меня с Мишей и Перси, Купче повез в лес. Он привез нас к какой-то яме, обложенной хворостом, и велел оставаться здесь до следующей ночи, а сам тотчас уехал.　

Мы немного успокоились, расположились поудобнее. Прислушиваемся. Стоит теплая ночь. Кругом тишь, лишь доносится откуда-то сверху щебетанье птиц. Голова кружится от приятного хвойного аромата. Первый этап был пройден удачно — дай Бог, чтобы дальше было не хуже.　

В лесу мы пробыли два дня, а затем Купче повел нас к себе и разместил в сарае, за перегородкой, за специально устроенной потайной двойной стенкой. Туда, в свою «гостиную», мы проникали через искусно устроенный замаскированный лаз. Теперь целыми днями мы лежим взаперти.　

Лесник Купче ежедневно приносит нам в определенные часы еду и свежую газету. Газета местная, нацистская — «Тевия»[147], но мы, прижавшись к щелям, по очереди прочитываем　ее от первой строчки до последней. Газета истерично призывает население эвакуироваться в Германию, пугает читателей чудовищной расправой и местью красных. Нам, конечно, было ясно, что начинается агония — немцы отступают; кроме того, между строк можно было прочитать и что творится на фронте.　

Ночью, внимательно осмотревшись вокруг, мы выходим на 10–15 минут подышать свежим воздухом, не удаляясь, однако, далеко от сарая.　

Так прошли две недели. Однажды под вечер мы слышим шум приближающегося мотоцикла и, прижавшись к щелям, видим: к дому лесника подъехал немецкий офицер, что-то говорит хозяину и сразу уезжает обратно.　

Вечером, часов в 8–9, пробрался к нам встревоженный Купче и сообщил, что приезжал квартирьер и предупредил о том, что на следующий день сюда прибудут на стоянку немецкие солдаты. Что делать? Он был в растерянности.　

— Ладно, — сказал я ему, — не переживайте. — Как только совсем стемнеет, мы отсюда уйдем.　

Посоветовавшись, мы решили отправиться к Serumstacija (центр по производству вакцин)[148], а Купче, знающего все здешние лесные лабиринты и тропки, попросили проводить нас туда. Serumstacija, или Институт биологии, — нынешний латвийский институт Микробиологии — находился в полукилометре от нашего института научной зоологии. Он тогда состоял из нескольких лабораторных зданий, конюшни, складских помещений и большого жилого дома для сотрудников. При немцах центр Serumstacija занимался изготовлением специальных вакцин-сывороток из лошадиной крови, в основном для нужд армии. Этим институтом тогда заведовал доктор Бауман. До войны в советское время это учреждение возглавлял известный латвийский профессор Кирхенштейн.　

Поскольку Перси работал в лаборатории, ему часто доводилось приходить сюда то за микроскопом, то за колбами или другими лабораторными принадлежностями, и, таким образом, он познакомился со многими работниками и рассказывал, что народ там неплохой — не выдадут. Вот почему мы решили направиться именно туда, тем более что особенно раздумывать было некогда — земля горела у нас под ногами, надо было немедленно перебазироваться.　

И вот в 2 часа ночи мы снова в Клейстах, на небольшом расстоянии от нашего Института научной зоологии. Мы с Мишей залегли в кустах, а Перси пошел в разведку. Лежим, прислушиваемся. Проходит час, другой. Перси все нет. Мы начинаем беспокоиться. Однако вокруг стоит безмятежная тишина. Уже начинает светать. Наконец, приполз возбужденный Перси и прошептал:　

— Ребята, ничего не спрашивайте, давайте за мной. Идите только очень тихо, не разговаривайте, потом все поймете.　

Мы подкрадываемся к зданию Serumstacija и поднимаемся на третий этаж, входим в хорошо обставленную двухкомнатную квартиру. Не слышно ни звука, никого нет. После того, как мы немного осмотрелись в квартире при брезжившем свете раннего утра и расположились, Перси сказал шепотом:　

— А теперь слушайте что было, — и начал рассказывать о своих только что пережитых приключениях. — Я постучал в квартиру доктора Баумана. Он сам открыл дверь и очень удивился, увидев меня, но был дружелюбен, предложил зайти, усадил за стол, поставил кофе, и у нас завязалась беседа. Он знал, что наша пятерка сбежала. (Впрочем, об этом уже знали все вокруг в Клейстах.) «Молодцы, дружные ребята! Хорошо, что смылись все разом и следов не оставили», — похвалил он. Когда же я сказал ему, что я не один, что со мной еще двое в кустах, он дал мне ключ от этой квартиры, но предупредил, что мы можем прожить здесь только два дня, не более, а затем должны уйти, так как немецкий офицер, проживающий в этой квартире и находящийся уже более недели в отъезде, на днях должен вернуться. «Кроме того, имейте в виду, что стены в доме тонкие и вас могут услышать из соседней квартиры, — продолжал он, — ходите неслышно, больше лежите, даже воду в уборной спускайте пореже, но народ здесь не вредный, никто вас не выдаст. Опасен только один Широн — ветеринарный фельдшер, он может донести».　

Такими были наши дела. В общем, пока все шло хорошо, удача сопутствовала нам. Срок был дан небольшой — два дня, но зато можно спокойно отдохнуть, поразмыслить — мы не где-нибудь в хлеву с коровами, как Руди Михельсон с Могильниковым, а в прекрасной квартире, да еще в немецком научном учреждении! И главное — никто за нас не отвечает и не рискует, никто, кроме нас самих. Но это укрытие только на два дня. Куда бы нам податься потом?　

Два дня пролетели, как сон, и начались наши скитания и мытарства: двое суток мы провалялись в соседнем сарае, затем перебрались на чердак дома и спрятались в каком-то водяном баке. Все это было крайне ненадежно — в любой момент могли появиться люди. Невероятно, что в эти дни нам удалось избежать чужих глаз, хотя мы находились буквально под носом у десятков людей.　

Спустя несколько дней Перси удалось установить контакт с шофером института Петровским, которого он хорошо знал, и тот согласился помочь нам и быть нашим связным.　

Петровский предложил нам убежище в стенах института — на чердаке над лабораторией. Туда никто не заходил, все боялись крыс, которых там было полно. Петровский пояснил:　

— Крыс там уйма, но вы их не бойтесь, они сытые и вас не тронут. Только и вы их не трогайте. В начале войны там благополучно скрывался целый месяц русский солдат. Никто его не выдал, он сам ушел.　

Мы были согласны на что угодно. Может быть, это и хуже, чем в сарае или водяном баке, но лучше, чем попасть в гестапо…　

Мы тотчас перебрались туда, постелили на полу сено и улеглись. Крыс здесь было действительно тьма, они все время шмыгали вдоль настила и стен. Особенно вначале было противно и жутко. Крысы большие, рыжие, жирные, с длинными, словно змеиными, хвостами, непрестанно бегают, суетятся, грызутся. А с наступлением ночи начинается сущий дьявольский концерт: пищат, свистят, стаями носятся по чердаку и так беснуются до рассвета.　

Первые несколько ночей мы совершенно не могли сомкнуть глаз, но постепенно привыкли и к этому. К чему только не приспособится человек! Лежишь, бывало, спокойно, свет зари пробивается из щелей крыши, а ты с любопытством наблюдаешь за жизнью этих неприятных, но, в сущности, безобидных тварей. А порой просыпаешься от того, что кто-то по тебе скачет или царапает. Отмахнешься, почешешься, прикроешься шинелью плотнее и дремлешь дальше, словно прожужжала или уселась на тебя какая-нибудь назойливая муха.　

Этот крысиный заповедник возник из-за овсяного амбара, находившегося под нами. Овес предназначался для кормления подопытных институтских лошадей, служивших источником крови для сыворотки. А поскольку никто с крысами не боролся, они здесь и расплодились в бесчисленном количестве. В этом царстве крыс мы, грязные, завшивевшие, оборванные, провели три недели. Наверняка провалялись бы там и дольше, если бы нас неожиданно не накрыли. Случилось это так.　

Еще доктор Бауман предупреждал нас, что в институте Serumstacija нам особенно следует опасаться ветеринара Широна. О чем бы тот ни говорил, он ни разу не упускал　случая похвалить Гитлера за то, что фюрер уничтожает евреев, и сожалел, что ему лично не пришлось участвовать в этом деле. Помимо своих непосредственных обязанностей ветеринара, Широн был и завхозом, и электриком, и еще кем-то. И вот однажды, в тот злополучный день, ему для чего-то понадобилось подняться на чердак, где мы скрывались. Он освещал себе путь электрическим фонариком и вдруг заметил Перси. От неожиданности и испуга Широн так опешил, что несколько мгновений стоял как вкопанный, с выпученными глазами, а затем развернулся и, словно ошалелый, стремглав помчался вниз.　

Стало ясно, что надвигается беда, но мы были совершенно бессильны что-либо предпринять: случилось это средь бела дня, на дворе толпилось много людей. Что делать? Вскоре к нам поднялся крайне взволнованный Петровский и сказал, что минут 10–15 тому назад в кабинет к доктору Бауману влетел взбудораженный Широн и сообщил, что на чердаке лаборатории он увидел того «высокого черного еврея», который приходил к нам из института зоологии.　

— Вы понимаете, доктор, что у нас творится! — захлебываясь от волнения, тараторил фельдшер Широн. — В немецком государственном учреждении скрывается беглый еврей!　

Он тут же взял телефонную книгу, начал быстро ее листать и, остановившись на номере гестапо, стал его набирать. Но в этот момент доктор Бауман положил руку на телефонный аппарат и сказал:　

— Успокойтесь, господин Широн. Подумайте, как мы с вами будем выглядеть в глазах полиции и как мы с вами выпутаемся из этой истории. Представьте себе на минуту — хорошо, его заберут, арестуют, начнется следствие. А как он сюда попал, кто его поддерживал, кто кормил? И один Бог знает, сколько из-за этого наших людей заберут в гестапо. Попадет и мне, как руководителю учреждения, и вам, как завхозу, потому что этот еврей проник в ваше помещение. Будет скандал на всю Латвию, и сухими нам из этого дела не выйти. Скажите, а вас он видел?　

— Да, он смотрел прямо на меня, — все такой же взволнованный ответил Широн.　

— Ну, тогда будьте абсолютно спокойны. Завтра, а может быть, даже сегодня его уже не будет. Он сбежит при первой же возможности. Вот завтра поднимитесь снова и проверьте: если он еще там будет, тогда другое дело; звоните в полицию, гестапо, куда угодно…　

Когда немного стемнело и на дворе стало безлюдно, мы слезли с чердака, побежали в ближайший лесок и спрятались в густых зарослях кустарника. Наблюдаем, прислушиваемся — тихо. Перси пошел разведать обстановку. Он решил обратиться к Каминскому: домик у них невзрачный, немцы едва ли позарятся на такое жилище. И действительно, вскоре Перси дал нам сигнал, и мы ввалились к Каминским. Открыл нам дверь сам хозяин и встретил такими добродушными словами.　

— Ну, и молодцы же вы! Мы все время опасались, не поймали ли вас, заходите, заходите, не бойтесь.　

Умывшись впервые за месяц и немного почистившись, мы уселись за стол и почувствовали себя посвежевшими и бодрыми. Добродушный хозяин нас досыта накормил и рассказал, что произошло после нашего исчезновения.　

Оказывается, вскоре после нашего побега институт зоологии поспешно эвакуировался. И теперь в этом здании расположилась небольшая немецкая воинская часть, охранявшая мост. Немцы там новые, никого из окрестных жителей не знают, так что это место стало сравнительно безопасным для нас. Конечно, лучше никому не попадаться на глаза. Каминский велел нам расположиться на сеновале, в хлеву. Лаз он хорошо замаскировал, а на дверь хлева повесил замок.　

Мы устроились удобно — мягко, тихо, крысы больше не беснуются. Лишь слышно, как коровы мирно жуют свою жвачку. Словом, рай! После дня тревог и переживаний мы провалились в крепкий сон.　

Утром, проснувшись, стали думать, как лучше обосноваться на новом месте, как быть с питанием. Каминские — люди небогатые, у них теперь продуктов, наверняка, в обрез, а тут еще три лишних рта. Надо было так устроить, чтобы наше присутствие не было им в тягость, а наоборот — материальной поддержкой. Так мы поступали, когда прятались у лесничего Купче, так было и с Петровским в институте биологии.　

Был у нас здесь, за Двиной, хороший приятель Вердаль, заведующий продуктовым магазином на улице Буллю, который по «липовым» немецким карточкам выдавал нам продукты.　

Когда мы были еще на легальном положении и работали в институте, немцы зачастую посылали Мишу в тот магазин за продуктами, которые они получали по специальным талонам-карточкам. Вердаль проникся к нам симпатией и вскоре после нашего прихода в Клейсты без всяких просьб неожиданно стал выдавать нам по два продуктовых пакета — один для немцев, как положено, другой — для нас.　

Это был очень добрый человек, убежденный латышский социал-демократ, человек старой, еще доульманисовской закалки. Наша дружба с Вердалем началась сразу после посещения Мишей его магазина.　

— Обожди немного, мальчик, не уходи, я скоро освобожусь, — сказал он Мише в один из первых его походов за продуктами по продовольственным карточкам для немцев.　

Когда Вер даль отпустил всех покупателей, он сказал Мише:　

— Ты не бойся, мальчик, не нервничай, я просто хочу с тобой поговорить. Скажи, пожалуйста, ты не из тех ли в Клейстах, которых немцы привели из гетто для своих опытов?　

Видя сочувственное отношение этого человека, Миша ему все рассказал. И с того дня мы стали получать столь ценную для нас продуктовую поддержку. Впоследствии я с трудом добился его согласия брать от нас деньги в уплату за продукты. Как Вердаль отчитывался перед немцами, было известно ему одному.　

Мы решили снова обратиться к Вердалю. Я написал ему записку, дал старушке Каминской, чтобы она направилась по указанному адресу в магазин, где получит карточки, а по ним — хлеб, сахар, масло и пр.　

Посмотрела она на меня скептически, не верит. Должно быть, я показался ей до нелепости странным, если не сказать — полным идиотом: сами мы ходим голодные, босые, оборванные, не можем носа высунуть на улицу, а тут какой-то добрый дядя вдруг выдаст ей по моей записке и карточки, и продукты, и причем все задаром.　

— А правда ли это? Не шутите ли вы надо мной? — старушка никак не могла поверить, что такое может быть на самом деле. Но после подробных объяснений Миши и Перси, что они много раз получали так продукты по поддельным карточкам, которые наш друг отлично отоваривает, она в конце концов решилась пойти в магазин, откуда вскоре вернулась счастливая, с полной корзиной всяких продуктов.　

Наступил октябрь. Фронт подступил к самой Риге. Все дни и ночи напролет раздавалось гудение машин отступающих немецких частей. Удирали также латыши-коллаборанты и многие местные жители, напуганные сообщениями нацистов по радио и в печати о предстоящей кровавой расправе над населением в случае прихода советских войск. А для нас шум отступающих колонн, доносившийся со стороны шоссейной дороги, был приятней самой сладкой музыки. Наконец-то дождались! Стояла осень, а настроение у нас было самое весеннее, полное радостных надежд — вот-вот придет освобождение!　

И, наконец, наступило то прекрасное утро — 13 октября 1944. Красная армия вступила в Ригу.　

Но у нас, в Клейстах, в те дни было не так-то весело. Лежа на чердачном сеновале, мы услышали нарастающий гул и тарахтение военных грузовиков, приближающихся к нашему дому,　затем солдатские немецкие голоса, выкрики команд. Глянули сквозь щели во двор: ужас! Полно немцев — масса офицеров, мужчин, женщин, и все в коричневой эсэсовской форме! Солдаты в спешке затаскивали в помещение института какие-то ящики. До нас долетели обрывки фраз: «Сегодня в 6 утра пала Рига…» Мы еле сдержались от радости, хотелось прыгать, танцевать, петь, веселиться, а тут, совсем рядом, в двух шагах от нас, находилась сама смерть.　

Солдаты носились взад-вперед, тянули телефонный кабель. Офицеры орали во все горло, подгоняли солдат, те нервничали, сновали, словно муравьи по муравейнику. По-видимому, здесь временно обосновывался штаб. Мы не спускали с немцев глаз, затаились, лежали не дыша. Вдруг к Каминским вошел какой-то унтер-офицер и приказал хозяину немедленно покинуть дом — он нужен немцам.　

Каминский — человек очень скромный, спокойного нрава. Он ни слова не возразил, и солдаты принялись выносить во двор его нехитрые пожитки и устраиваться в доме. Каминский запряг лошадь и начал укладывать свое добро на телегу. Что делать нам? Решение пришло мгновенно: мы тихо слезаем с чердака и незаметно подходим к нашему изгнанному хозяину. Немцы здесь чужие, недавно прибывшие, они никого из жителей не знали, и мы втроем решили сойти за жителей Клейстов. Изображая местных крестьян, принялись помогать Каминскому упаковывать вещи, вывели из хлева коров, привязали их к телеге и на глазах всей немецкой солдатни, заполнившей двор, благополучно прошли мимо.　

Семен и Михаил Пейросы в гостях у своего спасителя Яниса Каминского

Наш обоз направился к лесу и примерно в километре от дома Каминских мы устроили привал. Вскоре к нам присоединились и другие жители Клейстов: одни — тоже изгнанные из домов, другие — из страха перед бомбежками и боязни немецких солдат. Было очевидно, что через день-два немцы убегут отсюда насовсем.　

К вечеру немцы уехали, видимо, боялись окружения, чтобы не очутиться в «котле». Жители начали возвращаться в свои дома. Крестьяне опасались, что при отступлении немцы будут поджигать дома и хозяйственные постройки. Во избежание гибели скота они решили держать его недалеко в поле. Нашей тройке Каминский предложил охранять и пасти общий скот — и мы будем в сравнительной безопасности, и коровы под надзором. Дали нам теплые тужурки, рукавицы, оделись мы, вооружились кнутами, расположились в поле, скот с нами — словом, нашли себе занятие и новое амплуа — мы теперь пастухи!　

Рядовой Михаил Пейрос. Конец 40-х гг.

Под нашим присмотром были 17 коров и две лошади. Правда, для такого скромного стада трое пастухов многовато, но делать нечего. Зато на свежем воздухе хорошо, а главное, мы чувствовали себя свободно. Никто не обращал на нас никакого внимания. Плохо только, что ночи стояли холодные и некуда было зайти отогреться — сырость пронизывала до костей, хорошо еще, что не было дождя. Целыми днями мы смотрели в сторону Риги. Когда же, наконец, придут наши! Но вот видим: немецкий поезд, идущий в сторону Болдераи, остановился у моста и дальше не идет. Стоял он час, другой, значит, думали мы, мост взорван — это уже для немцев конец, отступление закончилось. А тут появились и пролетели над нами советские «кукурузники»[149]. Мы сорвали шапки и, размахивая ими, приветствовали криками наших летчиков. Наверное, это последняя разведка перед новым броском вперед. Скорей бы! Но радость наша быстро сменилась тревогой. Смотрим, нам машут руками немецкие солдаты, охраняющие мост, которых до этого мы не заметили. Очевидно, мы выдали себя, и они обратили на нас внимание. Быстрыми шагами к нам подошел солдат и закричал:　

— Быстро, черт побери, перебирайтесь через мост, сейчас будем взрывать, никакой переправы больше не будет! Ну, скорей! Скорей, черт вас возьми!　

Мы погнали скот к мосту. Приблизились к речке. В голове была единственная мысль — как бы отделаться от этих последних немецкий вояк.　

У мостика стоял немец с нашивками, в каком-то чине, пристально посмотрел на нас, переводя взор с Перси на меня, на коров, лошадей, снова — на Перси… Ну, подумал я, беда! Только бы не влипнуть в самую последнюю минуту. И тут немец заорал на все горло на Перси:　

— Стой! Да ты же еврей! Документы! Чем занимаешься?　

Ясно, почему нацист придрался именно к нему: молодой, высокий Перси, лет 25, с характерным еврейским лицом, с большим носом. Я, видимо, был больше похож на латышского пастуха, ну а Миша еще мальчик.　

— Я у крестьян работаю, сам из этой деревни, меня все знают… — стал Перси быстро объяснять немцу.　

— Хватит! Я сам вижу! Идем в штаб, там разберутся… — и приказал солдатам стоять на мосту и не спускать с нас глаз, а сам взял одного солдата и повел Перси в свой штаб.　

Плохо дело. Это уже совсем глупо — погибнуть накануне освобождения. Неужели у нас такая злая судьба?! Но, видимо, так уж было предначертано свыше, чтобы Перси Гурвич остался в живых, окончил после освобождения три факультета, стал ученым, доктором наук, известным педагогом, автором многочисленных трудов на многих языках…　

Но именно в эти минуты, когда два нациста под конвоем вели Перси на расправу, Пуриня и Каминская шли доить коров и, не найдя скот на обычном месте, почуяли что-то неладное.　

Завидев нас издали, они, не раздумывая, пустились почти бегом к мостику, а по дороге встретили арестованного Перси под конвоем солдат.　

— Перси, ты куда? — спросила Каминская его по-латышски, чтобы немцы не поняли.　

— Да вот, ведут в штаб, выручайте, скажите им, что я здешний, ваш рабочий…　

Мария Каминская, обычно тихая, как и ее муж Янис, малоразговорчивая женщина, местная прибалтийская немка и, естественно, владеющая немецким языком, поняв, что грозит Перси, моментально преобразилась и во весь голос закричала, обращаясь к главному немцу, тому, кто был с нашивками:　

— Ты куда его ведешь?　

— В штаб! Это еврей, я же вижу!　

— Сам ты еврей! — напустилась на него Каминская. — Он здешний, живет здесь много лет и работает у меня. У него дом сгорел и потому он валяется у кого день, у кого ночь. Поживешь, как он, посмотрим, как ты будешь выглядеть.　

— Врешь, старуха! — огрызнулся немец. — Ты знаешь, что тебе грозит за вранье!　

— Да, знаю, конечно!　

— Тогда идем вместе со мной в штаб.　

— Слушай, я сама немка и твоего штаба не боюсь. Вот что я тебе скажу: ты солдат, и у тебя нет другого дела, как только ходить по штабам взад-вперед. А у меня работы много: и коров подоить надо, и в поле поработать, и обед приготовить, и белье постирать, и еще много других дел, о которых у тебя и понятия нет. Некогда мне с тобой возиться. А моего рабочего отпусти, у него тоже всяких дел полно, еле управляется. Вот что я тебе скажу: после того как сменишься, приходи ко мне — я живу вот в том доме — получишь шнапса, сколько влезет, и шпика зажарю, гуляй, можешь и товарища своего с собой привести, к нам и девки приходят. Когда ты сменяешься?　

— Через два часа.　

— Вот тогда и приходи! А если не хочешь, иди в штаб и получишь вот (она показала ему кукиш) и в придачу тебя еще и отругают, не отрывай, мол, по дурости своей людей от дела.　

Солдат, не раздумывая, ответил:　

— Ладно, забирай своего рабочего, только смотри, чтобы шнапс был и закуска…　

А уже в 5 вечера 14 октября немцы удирали из Клейстов полным ходом. Перед отступлением они подожгли жилой дом и хлев Каминских, а также хлев у Пуриней. Общими усилиями мы отстояли от огня хлев, но дом Каминских был практически разрушен. В дальнейшем им дали в компенсацию квартиру за Двиной.　

На следующее утро передовые советские части уже вступили в Клейсты. Мы были счастливы.　

Рига 1966–1969 годы