Кажется, нам повезло. Я пристроился, наконец, на постоянную работу. Не надо больше каждое утро искать место, куда бы податься, и ждать, что принесет следующий день. Я поступил в команду «Квартирамт». Работа хорошая — не на улице. Обслуживаем немецких солдат, приезжающих на побывку с фронта, иначе говоря, работаем в солдатской гостинице «Унтеркунфт». Солдаты приезжают сюда группами и в одиночку, поживут несколько дней и уезжают. На их место сразу появляются новые. Мы с Мишей обязаны убирать помещения, набивать стружками матрацы, переставлять кровати, пилить дрова, драить полы и т. и. К тому же, работа эта и «доходная». После отъезда солдат во время уборки находишь то кусок хлеба, то остатки мыла, то недокуренные папиросы. Иной раз удается кое-что добыть из солдатской кухни. Но что бы ты ни наудил, для гетто это большое богатство.

Все указания по работе мы получаем от нашего старшего, или «оберюде», Розенштейна, а немецкое начальство мы и в глаза не видим — с ним имеет дело он один. Розенштейн — парень неплохой, толковый, не придирается. Словом, нам с Мишей повезло.　

На работу и обратно в гетто мы идем большой колонной, человек 80—100, которую собирают по пути из различных рабочих групп. Шагая по дороге домой, узнаешь все важные новости. Вот утренние: вчера не вернулся с работы Илья Райк, его арестовали и отправили в гестапо. Оказывается, знакомая арийка передала ему пару котлет, за что ее избили, а его забрали — разумеется, потом расстреляют. А вот другая новость: теперь наше гетто будет называться «рабочим лагерем». Говорят, будто сам комендант Краузе заявил Вандту, нашему начальнику «юденполицай», еврею из Австрии, что с этого времени без причины никого больше расстреливать не будут. Убивать теперь будут только за преступления. Получил, например, котлеты, вот тебе и пуля в лоб. В какой-то квартире ночью не было как следует зашторено окно — забрали всех жителей этой квартиры, и никто из них не вернулся.　

Как-то раз комендант Краузе проходил по гетто, и двое его обитателей не так вежливо поклонились ему, как, по его мнению, это полагалось. Краузе рассвирепел и исполосовал обоих плеткой, но по «причине». В другой раз какой-то чешский еврей резко ответил коменданту, и его тут же повесили, но по «закону» — за дерзость.　

Краузе чудовищно жесток, он садист от природы. У него кошачьи повадки — сперва поиграет с жертвой, попавшейся ему в когти, поиздевается, обнадежит, а потом собственноручно расстреляет.　

Во время расстрела еврейской службы безопасности гетто в 1942 году одному парню, Дамскому, чудом удалось сбежать с площади, и он скрывался в подвале одного из домов в гетто, где находился тайник с оружием. Его школьный товарищ Виля Кан снабжал его едой и всем необходимым, одновременно пытаясь найти для друга убежище где-нибудь на «арийской» стороне. Все-таки через несколько дней Краузе каким-то образом обо всем пронюхал, нагрянул с облавой и настиг обоих. Беглец был немедленно расстрелян, а Вилю Кана Краузе привел в комендатуру гетто и посадил в бункер для дознания. Как позже стало известно, Вилю Кана допрашивал сам комендант　

— Ты спрятал Дамского?　

— Да.　

— А ты знал, чем это карается?　

— Да, знал.　

— Так почему же ты это сделал?　

— Мы были друзьями юности и состояли в одной студенческой организации. Мы распевали песни о дружбе и взаимной выручке, мы клялись помогать друг другу, даже рискуя собственной жизнью. Вот сейчас я и выполнил эту клятву и не сожалею.　

— Да, это хорошо. Это хорошая и красивая традиция. Но у меня есть закон. Я должен поступить иначе. И ты, вероятно, уже догадываешься, как именно…　

Через три дня Краузе повел его по улице Лудзас в сторону кладбища. Высоко подняв голову, Виля Кан громко запел еврейский национальный гимн «Хатикву»[137].　

Назад Краузе возвращался один. Он был в гетто одновременно и законодателем, и судьей, и палачом…　

Возвращаясь с работы в гетто, узнаешь новости о событиях в других лагерях и в «большом гетто». В первую очередь интересуешься положением на фронтах. Наши ребята, радисты-электрики, стараются, чтобы радиоприемники у немцев постоянно нуждались в ремонте. Это дает им возможность во время починки улучить момент и поймать Москву или Лондон. На худой конец приходится довольствоваться сообщениями из немецких газет и их официальных радиосводок, делая, конечно, корректировку на геббельсовское вранье. Новости быстро распространяются по колонне, от одной группы к другой. Тут же находятся комментаторы по оценке военных действий, и у нас крепнет надежда, что, может быть, удастся выжить. И не так уж пугают угрозы Гитлера, вроде той, что напечатано в одной немецкой газете: «Чем бы война ни кончилась, но после нее в Европе не останется ни одного еврея».　

Мы прекрасно понимаем, что мы, все до одного, приговорены к смерти, но удастся ли нацистам исполнить свой приговор? Над большинством, вероятно, да…　

Наша колонна движется всегда по одному и тому же маршруту. Когда мы шагаем по улице Маскавас или Гоголя, то встречаем сочувственные взгляды жителей — здесь живут преимущественно русские пролетарии. Они нам ничем, конечно, помочь не могут, но чувствуешь их сострадание и ободряющий взгляд, и на душе становится светлее.　

Другая картина предстает, когда пересекаешь Старый город — Вецригу по улице Вальню или центр по улице Бривибас. Видишь надменные взгляды латышей верхнего сословия — лакеев «нового порядка» при немцах. Иногда их юнцы отпускают нам вслед глупые шутки, вроде таких:　

— Вот они идут, герои Сталина! Смотрите на победителей!　

Одна расфранченная мадам как-то ухитрилась даже подскочить к нашей колонне и ткнуть кого-то зонтиком. Какими мерзкими должны быть люди, чтобы так низко пасть — надругаться над смертниками! Мы идем своей дорогой, не обращая на них никакого внимания. К сожалению, их много.　

В гетто я встретил доктора Гуревича из Двинска[138], моего земляка. Мы были знакомы с ним давно — он много лет проработал там терапевтом. Отвечая на мой недоуменный вопрос, как он очутился в Риге, доктор Гуревич рассказал, что в Двинске попал в группу, которую вели на расстрел. Но один из конвоиров, латыш, коренной двинчанин, узнал своего врача и решил его спасти в благодарность за то, что в свое время Гуревич вылечил его отца от опасной болезни. Охранник-зеленоповязочник для вида придрался к шагавшему в колонне Гуревичу и набросился на него с криком:　

— Как ты ходишь, жид!? Я тебе сейчас покажу, как надо ходить! Живо научишься! Подойди сюда!　

Когда Гуревич поотстал на несколько шагов от группы, охранник сказал ему, куда их ведут и помог незаметно скрыться в ближайшей подворотне. Удивительный случай! У палача хоть на миг проснулся какой-то признак человечности, хотя, возможно, этот местный доброволец хладнокровно расстреливал других.　

Рассказал мне Гуревич о смерти нашего общего знакомого, двинского врача Хачиянца. Доктор Хачиянц, армянин, по нацистским законам не подлежал преследованию по расовому признаку, но его жена Рафальсон, тоже врач, была еврейка. Когда полицаи пришли к Хачиянцу, чтобы забрать на расстрел его жену, он решительно заявил шуцманам-зеленоповязочникам: «Я не отдам ее вам!»　

Когда бандиты стали силой выталкивать его жену на улицу, он закричал:　

— Если берете ее, возьмите и меня, я ее одну не оставлю!　

Фашисты расстреляли доктора Хачиянца в Погулянке[139]вместе с его женой и другими двинскими евреями. Очень жаль доктора! Он был на редкость благородным человеком.　

А вот моему родному брату Грише, врачу-окулисту, не повезло с женой.　

В 20-х годах он проходил в Германии практику по глазным болезням и привез оттуда молоденькую миловидную блондинку-немку. В 1925 году они поженились и мирно проживали в Двинске. Однако, когда в начале 30-х годов к власти пришел Гитлер, из Германии потянуло нацистской антисемитской пропагандой и его немочка сразу же этим заразилась. Она, правда, не высказывала откровенно своих симпатий нацистам, но это чувствовалось во всем — и по разговорам, и по ее рассуждениям, знакомствам и дружбе с явными антисемитами.　

— Вашего брата Григория забрали в первые же дни после прихода немцев, — ответил мне доктор Гуревич на вопрос о моих родных, оставшихся в Двинске.　

— А Елена (так звали жену брата), она что, не пыталась его защитить или спрятать? — допытывался я.　

— Что вы, нисколько. Она с немцами была заодно. Впоследствии, уже после войны, соседка моего брата, русская женщина, старожилка Двинска, рассказала:　

— Ваша паршивая немка сама пошла в полицию дознаваться, почему не забирают доктора, ее мужа. Его, конечно, сразу же забрали и расстреляли. А она при немцах все время была в Двинске, работала у них и бежала с ними в Германию. Живет, окаянная, там, наверное, и по сей день, — добавила соседка.