Декабрь 1941 года. Мы находимся в «малом гетто» на улице Лудзас. В двух метрах от дома протянулась высокая ограда из колючей проволоки. Глянешь в окно — маячит отвратительная морда часового. Чтобы не видеть его и не дать ему возможность заглядывать в комнату, я занавесил окно шторой. Хорошо еще, что в доме имеются ставни. Как начинает смеркаться, я их закрываю.
Мы живем втроем в одной комнате, и вся наша обстановка состоит из трех кроватей, трех стульев и одной этажерки. Этажерка книжная, но мы используем ее как буфет. Там лежат хозяйственные принадлежности и запасы продуктов. Их, понятно, немного, и все наше богатство легко размещается на трех полках.
Каждое утро к шести часам я иду вместе с сыном на невольничий рынок на улице Ликснас, к воротам гетто. Здесь мы все собираемся, чтобы примкнуть к какой-нибудь команде до того, как на проверку придет комендант.
Встреча с комендантом всегда сулит мало хорошего, поэтому многие из нас, в том числе и я с сыном, предпочитаем недоспать час-полтора, проторчав здесь на холодном ветру или морозе, и выйти с одной из первых команд в город. Я стараюсь найти уголок около какого-нибудь дома или забора, где ветер не так силен; подпрыгиваю, делаю гимнастику, чтобы согреться, и стараюсь втиснуть сына Мишу в людскую гущу — там, в середине, чуть теплее. Время тянется медленно. Мы все ждем, пока не явится за нами немецкий солдат и не погонит на работу.
Невольно вспоминаешь картины из прочитанных в юности повестей о рабах, невольничьих рынках, насильственной разлуке, когда отцов угоняли в одну сторону, матерей — в другую, детей — в третью. Глядя на эту толпу, приходит на ум мысль, что это вовсе не улица Ликснас, а тот самый невольничий рынок, но не прошлых веков, а нашего XX века. Но тут же возражаю сам себе: глупости, по сравнению с нашим гетто, рабство — это всего лишь детские шалости колонизаторов. Какие тут могут быть сравнения, если нас, четыре с половиной тысячи человек, заперли в клетку, ограниченную территорией из нескольких кварталов, отделенную от всего живого мира густой колючей проволокой, морят голодом, бьют без всяких причин и разбора, расстреливают ни в чем неповинных людей. Детей и женщин угнали, неизвестно куда. Живы ли они вообще? Какие мы были наивные глупцы! Могли ли мы себе представить, что можно убить без всякой вины в один день десятки тысяч женщин, детей, стариков?!
«Да, — думаю я, стоя в толпе, — мы можем позавидовать рабам. По сравнению с нами, они были просто счастливцами».
Но вот приезжают немцы, быстро набирают нужное им количество «рабов» и уводят. Куда и что делать — это не важно, да и спрашивать нельзя. Увидишь на месте. Тут выбирать нечего.
Иной раз думаешь: может, вовсе не пойти на работу, забраться куда-нибудь на чердак или в погреб и отсидеться денек-другой. Но этого делать нельзя: поймают — крышка, расстреляют на месте. Таких случаев было немало.
Поначалу мне не везло: все попадались такие работы, что целыми днями приходилось торчать на улице, а зима 1941–1942 года выдалась на редкость суровая. Ни теплой одежды, ни рукавиц ни у кого не было, а о валенках и мечтать нечего, их бы немцы все равно немедленно отобрали. Вот и терпи, ухитряйся, как можешь!
Наш сосед по комнате, Аксенцов, предложил пойти к нему в команду, которая работает в Межапарке. Работа не тяжелая, за городом, отсюда километров восемь. Туда и обратно отвозят на машине. Это уже большой плюс, раз не надо в мороз ходить далеко пешком, и я соглашаюсь. Кроме того, может быть, и удастся хоть издали посмотреть на наш дом, увидеть кого-либо из знакомых.
На следующее утро я вместе с сыном Мишей примкнул к команде «Межапарк» — название, данное немцами по месту работы.
Нас привезли на железнодорожную ветку какой-то воинской части. Работа оказалась несложной: надо перешивать рельсы с широкой русской колеи на европейскую, более узкую. Мы больше копаемся, «тянем резину», нежели работаем. Но начальство нас не забывает и время от времени подгоняет. А время, как назло, тянется медленно. Присесть, отдохнуть, согреться нельзя. Но вот, наконец, команда: «Сдать инструменты, едем домой!» Собираемся у машины. Кто помоложе и здоровей, быстро вскакивает в кузов, а пожилые, совершенно утомленные, едва взбираются.
— Los! Los! (Быстрее! Быстрее!), — громко командует немецкий солдат. Ему тоже надоело целый день ходить без дела. Надо же как-то развлечься. И он развлекается. Поторапливает и «подбадривает» менее расторопных резиновой плеткой, попадает и мне: я тоже не столь проворен и ловок.
— Ну, вот вам, ребята, немцы и заплатили за усердную работу. Старайтесь и дальше, — с иронией замечает один из наших товарищей.
На такую «зарплату» немцы, впрочем, никогда не скупились, и где бы я ни работал, картина в целом была примерно одна и та же.
Мы возвращаемся домой — в гетто. Хорошо еще, что имеем кое-какие запасы продуктов из «большого гетто». Я начинаю растапливать плиту, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Пока похлебка варится, Миша, продрогший, озябший (ему всего же 13 лет!), заваливается на кровать — отдохнуть на минутку, но тут же засыпает мертвецким сном.
Примерно через час у меня готов ужин, но сына не добудиться. Я тормошу его, снимаю куртку, ботинки, много раз повторяю:
— Миша, проснись, ужин готов, поешь! — не помогает. Наконец, намучившись, я брызгаю ему в лицо немного холодной воды, и он приходит в чувство, полусонный поглощает похлебку и заваливается опять спать.
На следующее утро снова идем на сборный пункт, чтобы пристроиться к какой-нибудь другой команде. Видим, что тот же немец опять собирает группу для поездки в Межапарк. Благо еще темно, мы с Мишей отходим в сторону и примыкаем к другой группе под названием «Кабель». Название безобидное, может быть, там будет полегче. Повели нас на набережную Двины. Дует сильный пронизывающий ветер, мороз градусов двадцать, нам вдвоем нужно вырыть большую яму для прокладки кабеля. Дали нам по кирке и лопате, и начали мы долбить промерзшую землю. Она не поддается. Я сбрасываю пальто, снимаю шапку, хотя с Двины дует ледяной ветер. Миша не хочет отставать от меня и тоже «жарит» вовсю. Эта работа, конечно, не для его молодых силенок — я стараюсь за двоих. Прилагаю все усилия, чтобы добраться до мягкого грунта и поскорее укрыться от сильной стужи. Ну вот, наконец, и добрался. Сел немного отдышаться. Однако тут, как назло, немец-охранник основательно огрел меня нагайкой.
— Ах ты, ленивый пес! — закричал он на меня во всю глотку.
«Сам виноват, — думаю я, — хочешь отдохнуть, так сперва посмотри хорошенько по сторонам, а уж потом устраивайся в свое удовольствие. Поделом тебе. За науку надо платить…»
Так проходит день за днем. С раннего утра уходишь на «рынок рабов», работаешь целый день, как вол, почти всегда получаешь нагайкой, в лучшем случае отделываешься несколькими пинками. Места работы разные, но делаешь обычно одно и то же: погрузка-разгрузка, рытье, очистка, а плата за труд все та же — плетка. В порту мы разгружаем пароходы, на железной дороге работаем по очистке путей от снежных заносов, разгрузке вагонов или же на перестройке путей. Удивительно, откуда только берутся силы так тяжело работать и не заболеть — в стужу и при столь скудном питании.
Вставать в шесть утра тяжело. Ты еще не отошел от вчерашнего дня, не собрался с силами, а уже нужно снова спешить к воротам. Хочется полежать хотя бы еще несколько минут, но нельзя. Миша постоянно твердит по утрам:
— Папа! Не пойдем сегодня на работу. Я так устал. Давай останемся дома. Я хочу хоть денек отдохнуть.
У меня сердце обливается кровью при этих его словах. Я понимаю: ему несравненно тяжелее, чем мне, но в то же время я знаю, что нельзя поддаваться минутной слабости. Я должен быть злым, бессердечным отцом, у меня еще свеж в памяти «кровавый вторник» — тот день, когда после отправки групп на работу эсэсовцы нагрянули в гетто с облавой и стали выволакивать людей из комнат, сараев, чердаков и других убежищ, сгоняя их к автобусам. В гетто никто из них больше не вернулся. В той акции погибли и наш сосед по комнате Аксенцов, 13-летний Саша Гуревич, товарищ моего Миши, и многие другие — всего человек сто. Поэтому я говорил сыну:
— Мой мальчик, оставаться нельзя, никакого отдыха — прочь из гетто! Когда ты выходишь с командой за ворота, то можешь быть уверен, что до вечера проживешь — этот день уже твой, а в гетто за твою жизнь никто не поручится.
Вечером, возвращаясь с работы, уже при приближении к воротам, тебя невольно охватывает волнение, думаешь: что могло произойти за этот день в гетто? Не было ли очередной акции? Не расстрелял ли кого-нибудь комендант? Не посадили ли кого в тюрьму — это тоже преддверие казни. Но, видя обычное движение людей за оградой, немного успокаиваешься и идешь за решетку. День прошел удачно.
Моя покойная мать, бывало, не раз говорила: «С горем надо переспать только первую ночь. Утром горе уже не беда. Привыкаешь и становится легче». И действительно, и мороз уже не так суров, и не так устаешь, даже еще хватает сил тащить на плечах полено или охапку дров, которые находишь на железной дороге или на стройке. Тащишь его километров пять-шесть, но пронести не всегда удается. Часто у входа в гетто его реквизирует «своя» еврейская служба порядка — так называемая «орднунгсдинст» на нужды нашего лагеря: для бани, больницы, прачечной. Но, скорее всего, они присвоят мое полено себе. Вот и напрасно тащился с бревном такую даль, злишься, ругаешься — ведь специально выбирал полено покрупнее, тащил через весь город, а тут отдавай его своей полиции. Но потом, подумав и поостыв, успокаиваешься — ну а им откуда взять дров? В гетто уже сожгли все, что было возможно, — заборов давно нет, все дома стали проходными дворами, сожгли даже наружные деревянные ступени и перила внутренних лестниц. Хорошо еще, что подобные реквизиции не часты, скажем, раз в семь-десять дней. Вот и стараешься в ближайшие дни восполнить потерю. Выходит, что и наше своеобразное общество в гетто тоже не может обойтись без налогов. Налог, очевидно, — неизбежная необходимость любого общественного уклада, даже такого странного, как наше гетто.