Однажды, в середине июля 1941 года, я по обыкновению пошла в Добеле. Мой хутор был в нескольких километрах от города, где стоял густой дым, и я подумала, что это пожар. Покупая газету и открытки, я обратилась к продавцу почтового киоска, расположенного на центральной улице:　

— Что это горит в городе?　

За него ответила какая-то прохожая:　

— Это горит синагога. Сегодня расстреляли всех жидов, наконец-то избавились от них, какой прок от их молельни!　

Меня охватили ужас и смятение, когда я представила эту бойню. У меня было много хороших друзей среди добельских евреев, со многими я ходила в школу, дружила с детства.　

— А как же дети? — крикнула я в ответ.　

Я не знала, что делать — кричать ли, возмущаться, и побежала в правление волости. Там я увидела много вооруженных айзсаргов, большинство которых были пьяны, еле стояли на ногах и сквернословили. Стараясь скрыть свое волнение, я почти спокойно спросила:　

— Что это сегодня здесь у вас происходит?　

Навстречу мне поднялся добельский бездельник и бандит Янцеп — верзила с красным мясистым лицом, заплывшим от водки:　

— Вашего Лейбку Герсона я уложил первой же пулей.　

— Бандиты! Что вы наделали, а что с его ребенком? — с отчаянием закричала я, уже не владея собой, я хорошо знала семью Герсонов.　

— Стану я тратить на него пулю? Я схватил его за ноги и раскрошил его Köpfchen (голову) о первое дерево…

И он стал мне подробно рассказывать, что там происходило…　

Всю ночь накануне группу карателей поили, как скотов, водки не жалели — хлебай, сколько хочешь. Руководили этой бойней трое специально присланных немецких эсэсовцев-головорезов, а вся команда исполнителей-убийц была набрана из местных бандитов.　

С пяти утра они стали загонять в грузовики всех евреев Добеле и окрестностей, и направились к лесу. Там перед расстрелом жертвам приказали выкопать длинный ров, после чего их выстроили у пропасти под дулами пьяных и озверевших бандитов.　

Они все знали друг друга в лицо — и убийцы, и жертвы. Им часто приходилось сталкиваться в мирной жизни: теперешние бандиты лечились у врачей-евреев, ходили к дантисту-еврею с больными зубами, у еврейских хозяев лавок покупали все необходимое. Теперь же эти люди стояли напротив своих палачей в ожидании смерти.　

Загремели выстрелы. Пули не достигали цели, обреченные подолгу не могли получить желанной смерти — палачи были пьяны и плохо стреляли. Уроженец и старожил Добеле кантор синагоги Утенос выстроил всю свою семью перед ямой и вознес руки к небу — он принимал это убийство евреев как кару Всевышнего. Затем он отошел от рядов и направился прямо к пулеметам.　

— Боже! Я должен все это видеть! — бормотал обезумевший старик. Никто из обреченных уже не понимал происходящего, жертвы лишались рассудка до расстрела. Кантора Утеноса убили последним — перепившиеся палачи с удивлением обнаружили подле себя того, чье место было в яме…　

Я знаю — Янцеп и его дружки отсиживаются в Швеции! Не забывайте этого!　

Я очень стара, мне 79 лет, уже скоро сойду в могилу, но я не хочу, чтобы эти страшные картины ушли вместе со мной. Пусть все узнают, как убивали евреев в Добеле.　

Рига, 1966 год