Как-то из нашего TWL (Truppen Wirstschaftslager)[134] — лагерь для обеспечения фронта продовольствием и обмундированием — сбежал Хона Залкиндер, паренек из Талси (ныне он проживает в Риге). Сразу после войны я узнал, что это был организованный побег трех братьев, разбросанных по трем разным казернациям.
Было ясно — немцы этого не простят. Чувство надвигающейся беды охватило всех нас заключенных — по правилам концлагеря все оставшиеся в лагере отвечали за побег одного.
Наутро, в 8 часов, наш старшина, обершарфюрер Фрике, выстроил всех 120 заключенных у того продуктового склада, где работал беглец. Подошли и застыли по стойке смирно, по-прусски, как манекены, трое эсэсовцев из администрации лагеря. Фрике зачитал короткое объявление:
— Вчера сбежал Jude из лагеря TWL. Он пойман и расстрелян. По оккупационным законам должны быть расстреляны десять заложников. Следовательно, из вашей группы мы выберем остальных девять. Я буду подходить к каждому: если подниму большой палец вверх — значит, тому жить и строиться в правую колонну, если опущу вниз — это один из девяти заложников, он должен встать налево».
И Фрике начал эту страшную лотерею. Прежде всего он направился к прямо к Иосифу Вестерману, высокому атлетически сложенному парню, и ткнул перед ним свой большой корявый палец вниз, к земле:
— Raus! (Вон!)
Его выбор был мне ясен. По расовым законам красивыми и стройными могут быть только арийцы, таких евреев быть не может, это ошибка природы, которую Фрике исправляет в духе современных немецких расовых законов.
119 человек с замиранием сердца следят — кто следующий смертник.
Мне кажется, я стал почти равнодушен к смерти, за эти два года уже привык — не нынче она придет, так завтра. А сегодня мои шансы выжить совсем невелики. Фрике меня терпеть не может, и сейчас это самый подходящий для него случай разделаться со мной. Так и есть. Фрике быстро проносится по рядам и останавливается передо мной:
— Oh, mein Freund! Ich will dich gut einordnen! (О, мой друг! Теперь я тебя хорошо пристрою!), — злорадно усмехнулся он.
Я не спускаю глаз с его пальца. Фрике чертовски высок и худ, как жердь, я же низкорослый и широкоплечий, и оттого задираю высоко голову, как птица во время питья. Палец Фрика поднят вверх, его крысиные глаза лукавы, он вроде улыбается, и на мгновенье я прочел в них — «жить». Сердце на мгновение забилось надеждой, как вдруг его палец-закорюка начал медленно поворачиваться и стал колом вниз.
— Du bist noch nicht heraus! (Ты еще не вышел!), — взревел он.
Оглушенный, не совсем понимая происходящее, не веря еще в окончательный приговор, быстро выхожу из ряда и направляюсь к левому краю, к одиноко стоящему Вестерману. Тут же мне вслед Фрике вывел Кутковича из Литвы, который стоял со мной рядом.
— Из-за тебя и меня приговорили к смерти, — зло прошептал мне Куткович, — это потому что он тебя ненавидит.
Я промолчал, лишь беспомощно развел руками. «Ну, чем я виноват, что так получилось? Несчастный случай. Могло ведь быть и наоборот». Я понимаю, что это не утешение, но что мне остается сказать?
Четвертым смертником Фрике выбрал пожилого еврея из Германии. Кто следующий? Азарт, как на скачках, невольно передается и нам, приговоренным, хоть мне совсем безразлично, кто будут остальные — все они мои товарищи и со многими проведено вместе два года мучительной жизни.
Игра окончена. Наша девятка смертников определена. Короткий приказ, и остальные разбредаются по своим рабочим местам. Двор пустеет. Начальство лагеря — Гленц, Зейдель, Хозе и Фрике — сошлось сзади нас в кружок и стали перешептываться. Я навострил ухо и из обрывков фраз уловил: они совещаются, какую бы оригинальную казнь придумать для нас.
Гленц, не спуская глаз с нашей группы, заметил, что я прислушиваюсь. Подбежал и немецкой лающей скороговоркой выпалил:
— Ты что шпионишь за нами! — и я получил такой оглушительный удар в челюсть, что с трудом устоял, отхаркался кровью и выплюнул зуб.
Наконец Фрике объявил:
— Ровно в час за вами придут, а сейчас марш наверх — работать!
Ну что ж? Рейх должен был выжать из нас все силы до последней минуты жизни.
Рыжего Хозе поставили с автоматом на вахту у входа на склад, а нам приказали перелопатить кучу муки. Я подошел к окну. Третий этаж. Что стоит жизнь? Может броситься вниз, и конец всей этой свистопляске страха и нервов? Нет, это я всегда успею. Я когда-то учился в хедере[135], и сейчас, не переставая, монотонно стучит в ушах молотом заученное библейское изречение: «Чудо может явиться внезапно…»
Смерти я не боюсь, я видел много всяких убийств. Хорошо представляю, например, весь процесс вешания — эту казнь наблюдал много раз, даже мысленно ощущаю на своей шее грубые тиски затянутой петли, вижу последние конвульсии человека на рубеже жизни и смерти. Но сейчас, когда жизнь на исходе, до боли хочется жить…
Уже ровно час. Приехала машина, очевидно, за нами. Нас, девятерых, снова вывели во двор и построили.
Сам начальник, оберштурмфюрер Зейдль, однофамилец нашего обершарфюрера, решил лично осмотреть заложников — как мы выглядим, хороши ли для бойни. Он спокойно, не спеша, подошел, оглядел нас, смертников, построенных в линейку, и негромко спросил у Фрике:
— Die Jungen wollen Sie vernichten? (Этих молодых вы хотите уничтожить?)
— Ja, die sind faul and schwach! (Да, они ленивы и слабы!) — четко отрезал Фрике.
Я вдохнул, затаил дыхание и демонстративно выдвинул вперед свою широкую грудь — как бы в ответ на утверждение Фрике.
Зейдль недовольно поморщился — он, оказывается, терпеть не мог лжи своих подчиненных.
— Wievel kannst du tragen? (Сколько ты можешь нести?), — неожиданно спросил он у меня.
— Zirka zweihundert Kilo! (Примерно 200 килограммов!), — не раздумывая, ответил я Зейдлю, хотя достаточно было поднять всего 100 килограммов — это лагерный «ценз» на жизнь, мера здорового человека.
— Er lügt! (Он врет!), — перебил меня Фрике с плохо скрываемым страхом перед начальством.
— Aufladen! (Нагрузить!), — коротко приказал Зейдль, едва взглянув на него.
Если я не выдержу, сорвусь — конец. Сегодня же меня не будет, да и остальных проверять не станут, тогда прав будет Фрике. Он сейчас только это и хочет доказать. Я должен непременно выиграть, я здоровее других и не зря, рискуя жизнью, ловко воровал у немцев колбасу и консервы со склада. Это должно спасти меня сейчас.
Пока по приказу Зейдля взвешивают груз — два мешка муки по 100 килограммов — и отмеряют 25 шагов, я туго затягиваюсь поясом и вспоминаю свой давний спор в лагере Спилве[136] с еврейским доктором из Литвы — я выиграл у него четыре пачки махорки, подняв четыре мешка с цементом по 50 килограммов. Я знал свою меру, вот почему так уверенно отрапортовал Зейдлю о 200 килограммах.
Принесли мешки. Звучит команда. Это старт. Я начинаю экзамен на жизнь. Широко расставляю ноги, думаю только о равновесии — сейчас взвалят груз. Один мешок есть. Вот и второй. Глухо закряхтев под тяжестью второго мешка, я выпрямляюсь и, осторожно переступая, трогаюсь. Только бы не споткнуться — второй попытки не будет. Иду. Еще шаг, еще один, обливаюсь градом пота, смотрю только под ноги, уже и черта. Поворачиваю назад.
На площадке гробовая тишина. А для меня решается вопрос — жить или нет. Вот и финиш. Боюсь сбросить мешки. Могут не засчитать.
— Идти мне дальше? — спрашиваю, пытаясь из-под мешков бросить хоть беглый взгляд на начальника, уловить выражение его лица.
— Genug! (Достаточно!), — слышу я и, не спеша, чтобы не испортить впечатления, разгружаюсь.
— Наи ab von hier! (Убирайся вон отсюда!), — кричат мне, и я понимаю, что оставляют жить…
Мои товарищи по приговору должны пронести по 100 килограммов — один мешок, это минимум. Борьба за жизнь продолжается.
У ворот около машины стоят, покуривая, четверо латышей. Они приехали за нами, чтобы выполнить черную работу — убить и закопать. А пока что они с интересом наблюдают за «спортивной игрой», весело перебрасываются отдельными словечками, видимо, держат пари.
Спектакль окончен, все выдержали экзамен. Обершарфюрер Фрике озабочен, мечется около Зейдля, что-то объясняет. Нам он, конечно, этого не простит, отыграется в другой раз.
Нас, девятерых заложников, распускают по баракам, а машина у ворот гулко заводится, и четверо активистов «нового порядка» уезжают ни с чем.
Позднее мы узнали, что эта машина после нас поехала в концлагерь Кайзервальд, там погрузили десять пожилых евреев и увезли на расстрел. Немецкий порядок был соблюден…