У меня перед глазами так и стоят всю жизнь несколько страшных картин, как после только что просмотренного фильма ужасов. Вот одна из них.　

Это было накануне 30 ноября 1941 года. Я стоял перед оградой гетто, когда сгоняли рижских евреев на акцию уничтожения. Местные жители были возбуждены и взволнованы, со страхом наблюдали за тем, что творится за колючей проволокой. Как набат на пожаре, оглушительно звонили колокола православной церкви напротив гетто, создавая зловещую атмосферу. Нацисты умышленно нагнетали страх, чтобы парализовать волю и исключить всякое сопротивление своих жертв.　

В гетто начался хаос — люди беспомощно метались, кричали, плакали; одни волокли узлы, свертки, чемоданы, другие тащили детей — кто на руках, кто в колясках. Пьяные полицаи орали, сквернословили, дубасили людей, выволакивая их из домов, а некоторые из шуцманов, тупым взором глядя на мечущуюся в ужасе толпу, стреляли напропалую в самую ее гущу, не разбираясь, кого настигнет пуля.　

И на фоне этой чудовищной суматохи мне навсегда запомнился один старичок. Помню, он метался по улице, держался подальше от других людей, видимо, у него не было семьи, озирался, как затравленный зверек, искал в ограде лазейку, хотел, очевидно, пролезть. Он бросил на меня дикий взгляд и, видимо, испугавшись, шарахнулся в сторону. Я мигом отбежал на противоположный угол квартала, чтобы его не смущать, и стал выжидать — мне хотелось ему чем-то помочь, что-то для него сделать. Я тоже метался, как помешанный, видя, как людей сгоняют на бойню. Через минуту я выглянул, но его уже не было у ограды.　

Много раз бывая после этих акций в гетто, я всегда искал глазами того старичка, все не хотелось верить, что его больше нет.　

Вот уже 25 лет прошло, а он все стоит у меня перед глазами, словно это страшное зрелище было только вчера.