Комендант Рижского гетто Краузе был прирожденным садистом. Не совершив с утра нескольких убийств, он чувствовал себя целый день не «в форме».
С немецкой пунктуальностью ежедневно ровно в 9.00 он прибывал на машине в комендатуру гетто, поднимался в свой кабинет, усаживался за стол и выслушивал рапорт Вандта, начальника бункера — тюрьмы гетто, еврея, депортированного из Германии. Короткий доклад ставил Краузе в известность о количестве заключенных в бункере и причинах их ареста. Затем он забирал у Вандта список и наобум ставил рядом с фамилиями арестованных семь-десять галочек. Далее он давал кое-какие указания Вандту, вставал, в хорошем настроении гладил своего пса Рольфа и не спеша направлялся вниз по улице Ликснас к Старому еврейскому кладбищу[128]. Там он надевал свои белые лайковые перчатки, прогуливался с собакой у ограды, смотрел на часы и ждал. Вскоре появлялась под стражей группа заключенных, отмеченных в списке галочками. Краузе выстраивал обреченных на смерть у забора, засекал секундную стрелку и, как в тире по мишеням, целился им в головы. Это был его знаменитый “Kopfschuss” — «выстрел в голову». Не совершив этой утренней разминки — стрельбы по «живым мишеням», Краузе не брался ни за какие дела.
Записано по свидетельству Левы Вагенгейма
Однажды комендант Краузе заметил на углу улиц Виляну и Лудзас у одной еврейки из Германии подозрительный сверток. Та спешила с дочкой лет трех-четырех. В два скачка безумный комендант подбежал к жертве и вырвал сверток. Там оказался кусок хлеба.
Ребенок от испуга расплакался и вцепился в подол маминого платья. Несчастная мать пыталась объяснить коменданту, что получила хлеб для ребенка в награду за хорошую работу у «арийцев». Краузе был в бешенстве, ему не нужны были объяснения, он ежедневно жаждал крови, расправа опьяняла его.
Нещадно избивая женщину коваными сапогами, Краузе погнал ее вниз к воротам Старого еврейского кладбища. Я все это видел из окна нашего трехэтажного углового дома. Раздались выстрелы. Все было кончено, но садисту мало было убийства. Он с наслаждением слушал истеричные крики ребенка над застреленной матерью.
Окоченевшую, обессиленную от слез и ужаса девочку позже подобрали и пригрели в гетто.
Записано по свидетельству Михаила Геймана
Правой рукой коменданта гетто Краузе был технический руководитель Тухель. По части садистских выдумок он не отставал от своего шефа.
Однажды зимой 1942 года Тухель схватил за пределами гетто еврейскую девушку лет 18 в тот момент, когда она обменивала какое-то платье на хлеб. В Ригу ее привезли из Германии вместе с другими немецкими евреями, которым обещали «свободное поселение в Прибалтике».
Жертву привели под конвоем в комендатуру гетто, остригли наголо, раздели до легкого платьица и прицепили на шею доску с текстом: “Trotzdem es verboten war, habe ich dock getauscht” («Несмотря на запрет, я занималась торговым обменом»).
Так она стояла неподвижно на улице Лиела Кална в назидание и устрашение остальным обитателям гетто, маленькая, щупленькая, с большими испуганными глазами, съежившись от холода, придавленная тяжелой вывеской, не спуская взгляда с дежурного полицая. Весь ее вид молил о пощаде.
На третью ночь ее, полуживую, увели в бункер, а наутро расстреляли на кладбище, избавив, наконец, от мучений.
По рассказу Завеля Каплана
В бывшем здании Еврейского театра в Риге, на улице Сколас, 6, расположились гестапо и гостиница для немецких военных “Unterkunft”. Уборщицами и посудомойками среди прочих еврейских женщин и девушек из гетто работали две сестры-рижанки, на редкость красивые, стройные, с большими грустными глазами.
Взгляд таких глубоких, выразительных библейских глаз, гордая царственная осанка с древних времен вдохновляли поэтов, художников, музыкантов, создавших бессмертные стихи, полотна, скульптуру, музыку. Девушки были похожи на легендарных Эсфирь и Суламифь, а в гетто сестры были бесправными рабынями немецких господ.
В один из вечеров лета 1942 года подвыпившая группа офицеров вермахта, проживающих в гостинице, велела сестрам немедленно закончить работу, одеться и следовать за ними. Их привели к погребку-ресторану и заставили войти.
— Нам нельзя, мы не имеем права, это место только для арийцев, — робко пытались сопротивляться девушки. — Мы погибнем, пожалейте нас.
— Не бойтесь, идите, вас никто не узнает, мы за вас отвечаем! — прервал их с раздражением офицер, один из зачинщиков предстоящего кутежа.
Они зашли в зал и только сели, как их тотчас опознали эсэсовцы из охраны гетто, как назло пировавшие там в тот вечер. Эсэсовцы, словно ошпаренные, вскочили со своих мест, окружили вошедшую компанию и всех арестовали. Связь с еврейками была тягчайшим преступлением против «чистоты немецкой расы».
Офицеров вермахта на второй день разжаловали в солдаты и немедленно отправили на Восточный фронт, а девушек передали в распоряжение коменданта гетто Краузе для наказания.
В тот же день комендант в сопровождении своего неразлучного пса Рольфа вывел их из бункера гетто, привел на кладбище и поставил перед свежевыкопанной ямой:
— Kilsst euch! (Расцелуйтесь!), — великодушно разрешил им палач, держа наготове вынутый из кобуры пистолет.
Местные жители из окрестных домов приникли к окнам, со страхом наблюдая за сценой казни.
Сестры молча обнялись, расцеловались и, не отпуская друг друга, застыли в ожидании смерти.
Краузе выстрелил им в затылок, и они, словно подкошенные цветы, скатились в могилу.
По рассказу Завеля Каплана