Не убий!..

Будучи немцем, женатым на еврейке, я с первых же дней прихода нацистов в Ригу испытал на себе всю жестокость их расового учения и законов. Приведу примеры нескольких правил из этого бесчеловечного нацистского расового кодекса, непосредственно касавшихся моей семьи.

Первое правило: при смешанном браке национальность детей определялась по национальности отца. Следовательно, оба мои сына считались немцами, хотя и не совсем полноценными, но имели право на жизнь. Их не должны были заключать в гетто.　

Второе правило: низшая раса, или «унтерменшен», т. е. евреи, по толкованиям Нюрнбергских законов[121] не имели права на потомство. На этом основании нацисты требовали, чтобы еврейки в возрасте до 45 лет, состоящие в браке с арийцами, в обязательном порядке прошли стерилизацию.　

Первым шагом немецких нацистов на пути осуществления этих бредовых идей было требование, чтобы все еврейки, состоящие в браке с арийцами, непременно прошли регистрацию у местных властей.　

Кое-кто пытался уклониться от этого приказа. Так, в соседнем доме, на Баложу, 14, молодая еврейка, жена местного немца, не явилась на регистрацию к установленному предельному сроку. Некоторое время она скрывалась, выдавая себя за латышку, затем вновь появилась. По доносу соседей к ним нагрянули гестаповцы с облавой. Ее арестовали и расстреляли. И это был далеко не единственный случай трагической развязки смешанного брака, решенный по-нацистски.　

Сейчас, через десятилетия, трудно передать словами то смятение и ужас перед грядущим, когда мы с женой Женей думали и решали, как поступить: пойти на регистрацию или спрятаться в городе или в какой-нибудь деревне? И к кому обратиться за помощью?　

Мы жили в Риге много лет, и многие хорошо знали нашу семью и обстоятельства нашего смешанного брака. Просто так скрыться, исчезнуть незаметно или тайком жить в доме тогда было практически невозможно.　

В июле 1942 года мужья-арийцы, состоящие в смешанных браках с еврейками, получили повестки явиться в гебитскомиссариат[122], где мне какой-то начальник предложил развестись с женой, чтобы вся семья не была направлена в гетто. Я наотрез　отказался, тогда он заявил, что в таком случае моей жене придется подвергнуться стерилизации.　

— Что вы можете еще предложить? — спросил я в отчаянии.　

Фашист разозлился докрасна и заорал на меня:　

— Я с вами не торгуюсь!　

Домой я вернулся ни с чем.　

— Я пойду на это, мы не имеем права рисковать детьми, это единственный выход. Так многие поступают. Я не одна, — настаивала жена.　

Что мог я ей предложить или возразить?! Из двух зол мы выбрали меньшее — стерилизацию. 26 июля 1941 года она принесла наши документы в 10-й полицейский участок, находившийся на углу улиц Вентспилс и Марупес, и получила специальную бумагу за номером 393 с направлением в больницу на операцию… Этим она купила себе право жить, растить детей, избежать гетто, легально появляться на улицах «арийской» части города, не носить желтых шестиконечных звезд — символа отверженного народа, обреченности и смерти.　

Через несколько дней мне позвонил один знакомый из нашей группы (из тех, кто состоял в смешанном браке) и сообщил, что все отказались от развода, кроме одного. Узнав имя и адрес этого человека, я поехал к нему, прихватив с собой стартовый спортивный пистолет, который выглядел как настоящий. Зайдя в квартиру, я поздоровался, положил пистолет на стол и предложил хозяину:　

— Застрелите свою супругу!　

Он в изумлении уставился на меня. Я забрал пистолет и добавил:　

— Согласием на развод вы подписали своей жене смертный приговор!　

Оказалось, что этот добрый, в сущности, человек просто не знал, что его жена может пройти стерилизацию и этим спастись.　

— Что же теперь мне делать? — спросил он.　

— Попробуйте взять обратно ваше заявление, — посоветовал я.　

Так он и сделал. Его дело слушалось в суде, где он отказался от развода. Старый судья, местный латыш, с удовлетворением отметил:　

— Нашелся все-таки один порядочный человек! — это было очень смелое заявление со стороны судьи.

Возвращаясь к нацистским расовым «законам», следует привести еще одно «правило», которое непосредственно вытекало из «Майн кампф»[123], из всего безумного расового бреда: в отношении евреев вообще не существовало ни правил, ни законов. С первых же дней оккупации нацисты и их латышские приспешники стали применять любые бесчеловечные методы, способствующие скорейшему истреблению евреев.　

В разных городах Латвии нацистское оккупационное начальство, однако, по-разному трактовало положения расовых Нюрнбергских законов.　

В то время как в Риге еврейские жены арийцев получали все-таки право на жизнь после прохождения стерилизации, то в соседней Либаве, с которой нас связывали многочисленные родственники и друзья, еврейки в смешанных браках обязаны были развестись и перейти в гетто на верную смерть.　

Ко мне в Ригу из Либавы приехали срочно посоветоваться по этому вопросу старые друзья — доктор Калнынь и Ридник, также женатые на еврейках. Оба были растеряны и глубоко потрясены. До глубокой ночи мы бились над неразрешимым вопросом, перебирали многочисленные варианты. В конце концов решили, что они прежде всего должны с семьями перебраться в Ригу. У меня была пишущая машинка, и мы немедленно засели строчить прошения во все местные инстанции, варьируя лишь кое в чем тексты. Написали мы тогда рейхскомиссару Лозе, командиру Латышского добровольческого легиона Бангерскому[124], епископу Гринбергу, гебитскомиссару Альтмайеру, префекту Гринвальду и многим другим.　

В одном случае мы просили об аудиенции по «важному вопросу», не объясняя, однако, существа дела; в другом — указывали на различные толкования законов в разных областях рейха, приводя конкретные случаи и примеры; в третьем — клялись в верности фюреру, но просили лишь об одном, и так далее и тому подобное в том же духе.　

Наконец, после переписки, я добился приема у начальника Латышского легиона Бангерского.　

— Хайль Гитлер! — приветствовал я его, войдя в кабинет.　

Он ответил мне так же.　

— Что вы делаете! — напустился я на него с громкой тирадой, принимая позу и тон немца, переживающего за дела и судьбу Третьего рейха. — Вы вербуете нас в солдаты умирать за Германию на фронтах, а сами грубо разбиваете наши семьи!　

После такого вступления я перешел уже спокойно, по-деловому, к нашим прошениям. Бангерский задумался, не стал возражать, видимо, я произвел на него соответствующее впечатление. В конце концов я все же немец, а он только латыш, а это тогда кое-что да значило по новым расовым законам… Бангерский обещал просмотреть наши дела и разобраться и, прощаясь со мной за руку, велел прийти за ответом через две недели. Епископ Гринберг также обещал свое содействие, заверив, что специально по этому поводу будет хлопотать в гебитскомиссариате.　

Примерно через две недели меня вызвали в помещение управления города, расположенное на бульваре Райниса, в гебитскомиссариат. Едва услышав о сути моего дела, на меня с возмущением набросился какой-то немецкий начальник (видимо, это был сам гебитскомиссар Альтмайер).　

— Смотрите, что творится! Просто безобразие! Из-за каких-то нескольких жидовок меня совершенно завалили бумагами! — он потрясал в воздухе толстой подшивкой и швырнул ее с раздражением на стол. Оказывается, все наши письма из самых различных инстанций, большей частью без всякого просмотра, пересылались в это заведение — специальный отдел при гебитскомиссариате, ведающий расовыми вопросами, фактически, еврейскими делами. Я дал ему выговориться, молча слушая, а затем настойчиво стал доказывать нашу правоту, ссыпаясь на расовые законы, общие для всего рейха, которые я к этому времени тщательно проштудировал. Он же пытался вообще отделаться от проблемы смешанных браков людей из чужого города, т. е. Либавы.　

Тем не менее, мы выиграли дело и добились легального проживания наших либавчан в Риге, однако при условии получения ими квартир, вернее, ордеров, в «Вонунгсамте» — жилищном отделе города.　

Либава считалась у нацистов уже «юденрайн» (чистой от евреев), и потому юридически, как я понял, они боялись ставить эти вопросы перед высшим берлинским начальством.　

Путем хитросплетенных махинаций, с помощью знакомых и за крупные денежные взятки мы в конце концов достали восемь фиктивных ордеров и, делясь своим жильем, разместили кое-как наших либавских друзей, оказавшихся в беде. Все последующие годы оккупации мы были с ними единой семьей, и,　как только обстановка начинала сгущаться, звонили друг другу, передавая условное предупреждение: «Погода ухудшается…» И сообщение шло дальше по установленной цепи. Услышав такой «прогноз», мы с Женей быстро одевали детей и уезжали ночевать в мою контору на улице Вальню, напротив универмага, чтобы переждать тревожное время.　

Особенно я опасался соседа по дому немца Фельдмана, репатриированного из Прибалтики[125] и прибывшего назад с нацистами. Моих детей и жену он совершенно не выносил. Увидев их во дворе или на улице, он уже издалека демонстративно отворачивался, изображая свое пренебрежение к «неполноценным тварям» («унтерменшен» — «недочеловекам»). Он категорически не разрешал своим детям даже близко подходить к моим, как к прокаженным. Одно время Фельдман подыскивал в нашем районе квартиру для своего друга, какого-то военного чинуши. Мы, естественно, могли стать его первой жертвой. Я решил опередить его планы. В течение одной ночи мы до неузнаваемости изуродовали квартиру: налепили черные обои, ободрали потолки, стены, захламили вход, спрятали лучшую мебель. Когда через несколько дней Фельдман поднялся ко мне якобы по какому-то делу, а фактически осмотреть квартиру и обстановку, то открывшийся вид, понятно, оттолкнул его с первого же взгляда, и он потерял в дальнейшем интерес к нашей квартире.　

— Это же разбойничья дыра! — буркнул он брезгливо, спускаясь к себе, и оставил нас на время в покое.　

В начале декабря 1941 года, сразу после кровавых массовых акций в Риге, я встретился с Иосифом Баном, либавским родственником моей жены. Он беспрестанно терзался мыслью, что сам повинен в гибели своего единственного сына Виктора, любимца семьи, был совершенно безутешен, не находил себе места от отчаяния. Он полагал, что по примеру Либавы и в Риге в первую очередь будут уничтожены работоспособные мужчины-евреи, и поэтому в те зловещие дни конца ноября 1941 года, накануне акции, отправил своего сына из казернации домой, в гетто. А через пару дней Иосиф Бан узнал о трагической гибели всей семьи, расстрелянной во время неслыханной по размерам человекоубийства массовой казни евреев в Румбульском лесу. За несколько дней он буквально почернел, осунулся, состарился до неузнаваемости, стал совершенно безразличен к жизни и смерти, даже подумывал о самоубийстве. Мы как могли его утешали, и благодаря нашим настойчивым уговорам он отказался от этой мысли, пересилил себя и решил найти смысл жизни в спасении близких и друзей. В это время мы с ним очень сблизились. Иосиф часто звонил мне во время отсутствия начальства. Он работал одно время истопником в городе. Порой по делам работы его возили в центр, и мы виделись. Иногда мне самому удавалось встретиться с ним прямо на его работе, чтобы передать продукты или какие-либо вещи по его просьбе кому-то.　

Конечно, мы оба рисковали головой. Однажды я пришел к Иосифу на работу на улице Валдемара, 23. Иосиф работал там кочегаром в подвале. Я спустился к нему в котельную. Но только успел передать ему сверток и переброситься несколькими словами, как вдруг мы услышали приближающийся сверху грохот солдатских сапог. Я, как мышь, забился в угол и нырнул в кучу хлама. Иосиф набросил на меня какие-то тряпки, пустые мешки и успел отскочить в сторону. Влетел эсэсовец и заорал:　

— С кем ты разговариваешь, еврейская свинья?!　

— Ни с кем, сам с собой, — так работа легче спорится, — ответил ему Иосиф, стараясь казаться спокойным, и бросил в топку несколько лопат угля. Эсэсовец обвел взглядом закоптелую котельную и повернулся к выходу.　

— Гнать надо отсюда этого проклятого «юде», с ума сходит! — пробурчал он и убрался восвояси.　

После этого случая мы стали при встречах более осторожными.　

Через некоторое время Иосифа Бана перевели на работу в склады дефицитных товаров на углу улиц Бривибас, 110 (тогда Адольф Гитлер-штрассе) и Таллинас. Там хранилось большое количество продовольствия и товаров для снабжения фронта, и в числе работающих, помимо заключенных, была большая группа вольнонаемных латышек, занятых упаковкой подарочных пакетов для фронтовиков вермахта.　

Во главе этого заведения был поставлен немецкий армейский офицер по фамилии Эссер, глубоко в душе ненавидевший нацистов, эсэсовские порядки и самого фюрера, — мы это вскоре поняли. С первых дней своего назначения Эссер почти открыто выгораживал заключенных, предупреждал Иосифа Бана об акциях и шел ему навстречу во многих его делах и просьбах.　

Однажды в 1943 году, когда я пришел к Иосифу с каким-то поручением и что-то передал ему, это заметили латышки, комплектующие пакеты — табак, вина, сладости и пр. Они тотчас донесли обо мне, и немедленно явился Эссер. Я очень испугался, заметался по складу, лихорадочно придумывая, что бы сказать в свое оправдание — каким образом я очутился на их складе. Однако Эссер, видя меня впервые и, понимая, что я гость Иосифа Бана, неожиданно разыграл перед женщинами сцену, будто давно уже ждет меня — электрика с электростанции — и для проформы попросил исправить какой-то пустяк в проводке. Он сам побаивался гестаповцев и был осторожен со своими подчиненными. Благодаря ему я впоследствии довольно часто наведывался к Иосифу уже как всем знакомый «электрик».　

Пользуясь покровительством Эссера, Иосиф Бан позже получил возможность приезжать в гетто на грузовой машине — якобы по делам службы, и таким образом поддерживал со своими людьми постоянный контакт.　

Накануне полной ликвидации Рижского гетто осенью 1943 года туда привезли на селекцию и уничтожение несколько сотен еще оставшихся в живых либавчан. Среди них были также друзья и родные Бана. В один из рейсов Иосифу удалось вывезти из гетто маленькую Авиву Нибург, ставшую нам впоследствии близкой, как родная дочь. До конца оккупации мы с женой скрывали Авиву и искренне полюбили ее.　

Как мы решились на это?　

Трагедию нашего друга Иосифа Бана я тяжело переживал, как свою собственную. Меня мучила совесть, что мы не сумели вовремя спасти его семью или хотя бы сына. Поэтому, когда Иосиф попросил нас спасти и приютить дочь его близких друзей, я был поистине счастлив сделать это ради него, хотя сознавал, что это смертельный риск для всей нашей семьи.　

В назначенный день я ждал Иосифа с Авивой с пяти вечера недалеко от нашего дома, на углу улиц Баложу и Слокас. Примерно через час появился долгожданный грузовик. Машина резко заскрежетала тормозами и остановилась возле меня. Из кузова машины показался Иосиф. Он был очень взволнован и озабочен. Не проронив ни единого слова, он внимательно оглядел вокруг малолюдную улицу и бережно подал мне сверху толстый тюк, затем крикнул что-то шоферу; машина дала газ и укатила. Я прижал к себе драгоценную ношу и поспешил к дому.　

С волнением и трепетом мы бережно размотали одеяла и простыни, аккуратно сложенные для образования воздушных складок, и на нас глянуло маленькое запуганное существо с черненькими глазками, осужденное бесноватым фюрером на смерть, как «опаснейший враг Германии и германской нации»…　Это была Авива Нибург. Но с этой минуты в наш дом ворвались тысячи новых проблем и забот и, прежде всего, страх, нескончаемый страх из-за любого шороха, незнакомых шагов, чужих взглядов. Начались бесконечные тайны — комбинации, выдумки, сигналы, пароли, знаки.　

Первым делом мы оборудовали за трюмо потайное место, куда Авива должна была спрятаться при любом звонке или стуке в дверь. Может, нам удалось бы ее выдать за русскую или украинскую беженку-сироту, зарегистрировать официально и держать легально в доме, но она, как на грех, не знала ни единого русского слова и говорила только по-немецки и по-латышски, да и внешне была чернявенькая — все, вместе взятое, было слишком подозрительно, и мы были вынуждены ее прятать.　

В первые дни после прибытия к нам, еще надеясь на приход матери, она играла в свои игры, порожденные детскими впечатлениями в гетто. Разложив на полу круг из кубиков и лоскутков, она расставляла фигурки и начинала нам деловито и совсем не по-детски объяснять:　

— Смотрите, вот наше гетто, видите — проволочный забор. А вот тут вокруг ходит айзсарг, — и пальцем указывала на кубик. — А чуть дальше, в этом доме мы живем. А отсюда приходят немцы и стреляют…　

Нам стало жутко. Мы строго запретили ей играть в эту игру и постарались отвлечь ее внимание, настрого потребовав, чтобы она никому не рассказывала, откуда прибыла. Такие же строгие инструкции получили и наши сыновья, Георг и Рома. Авива отныне стала для них сестричкой Майей, а ее настоящее имя все должны были абсолютно вычеркнуть из памяти.　

Отныне мы завели в доме порядок, которому дети должны были беспрекословно подчиняться, без всяких вопросов и объяснений. Они, конечно, чутьем понимали все сами и догадывались, не спрашивая никого, что происходит, хотя мы всячески скрывали от них подлинную обстановку. Невозможно же объяснить малышам, почему они вдруг стали «неполноценными», почему им нельзя дружить с соседскими ребятами, ходить наравне с другими детьми в школу и многое, многое другое, непостижимое и для взрослых… Стены нашей квартиры должны были стать границами их мира. Лишь с наступлением темноты перед сном я по обыкновению вывозил детей в саночках на прогулку на свежий воздух, и то недалеко от дома. Я стал брать на вечерние прогулки и Авиву, надевая на нее цигейковую шапку и пальто младшего сына Ромы, чтобы в темноте соседи думали, что это я по обыкновению гуляю с сыновьями.　

Немало тревожных дней пришлось нам пережить, когда, казалось, наша тайна раскрыта и мы неизбежно должны были ожидать страшной развязки. Приближалась весна 1944 года. Был теплый день, таял снег, и ослепительно переливались на снегу солнечные блики. Соседские дети играли в снежки, резвились, катались с обледенелой горки. Забыв про осторожность и все наши запреты, Авива подошла к окну и во все глаза уставилась на играющих детей. Мы оттащили ее от окна, но было поздно. Какая-то девочка скорчила ей гримасу и показала язык. А нас с этой минуты обуял ледянящий страх. Какие будут последствия? Кто были эти дети во дворе? Долго ли Авива стояла у окна? Масса безответных вопросов не оставляла нас. Мы не могли найти себе покоя.　

Наступил вечер. Слышим звонок в дверь. Не за нами ли? Не гестаповцы ли уже нагрянули по доносу? Мы были готовы и к этому, никто не ложился спать, для каждого была приготовлена одежда. Входит сосед, вежливо спрашивает:　

— Кто эта черненькая девочка у вас? Моя дочка видела ее в окне и не дает нам покоя, все не ложится спать, хочет поиграть с ней.　

— Это гостила моя племянница из деревни, Маечка, — отвечаю. — Жаль, что вы поздно зашли, мы только что проводили ее с мамой на вокзал. Очень жаль, что они не успели поиграть, мы бы с удовольствием… — а сам стою, словно окаменелый, боюсь, как бы Авива не кашлянула, не чихнула за трюмо.　

— Прошу прощения, спокойной ночи, — сосед разочарованно распрощался и вышел.　

Так в ежедневном трепете и страхе перед чем-то неотвратимым медленно тянулось время до лета. Чувствовалось, однако, что освобождение уже не за горами, даже дети это понимали, нужно было во что бы то ни стало продержаться, не допустить неосторожной ошибки.　

В 1944 году нацисты провели в Латвии тотальную мобилизацию. Я тоже получил повестку явиться на призывной пункт и стал лихорадочно действовать, чтобы избежать армии. Так как я работал в немецкой экспедиционной компании Рижского пароходного общества, мне удалось получить на несколько месяцев отсрочку — бронь. С истечением ее срока — в начале июня 1944 года — мне снова прибыла повестка, но я и не думал являться на призывной пункт, чтобы бессмысленно погибнуть в пекле Восточного фронта, а семью оставить на «милость» нацистов. Таким образом, с наступлением 1 июля я стал фактически дезертиром. Нам необходимо было срочно покинуть квартиру и скрыться в неприметном месте до освобождения Риги. Авиву было опасно брать с собой и держать на виду,　и я заблаговременно переправил ее к моим надежным друзьям Вере и Лидии, жившим на улице Виландес, 5. Мы же вчетвером переехали в Иманту под Ригой. Я снял особняком стоящий домик на глухой улочке у старика-садовника как дачу на летний сезон. А в нашей городской квартире мы поселили знакомую старушку, чтобы в случае побега Иосифа Бана из концлагеря или его телефонного звонка она могла бы направить его в убежище на Виландес, 5, к Авиве. Туда же я отнес перед отъездом в Иманту все наши ценности, деньги, а также костюм и другие вещи для Иосифа, договорившись обо всем детально с хозяйками квартиры. По моему плану Иосиф должен был у них оставить свои арестантские лохмотья, переодеться в гражданскую одежду и получить ключ от моей конторы. В глубине конторы, в погребе, я заранее подготовил тайник с запасами сухой пищи на продолжительное время. Здесь Иосиф мог отсидеться до освобождения, которое, как мне казалось, вот-вот наступит.　

Однако все мои усилия и расчеты оказались тщетными. Иосифу не удалось бежать. Его вывезли пароходом в Германию, и весной 1945 года, через несколько дней после освобождения, он умер. Смерть наступила из-за болезни и истощения — следствие невыносимых условий долгой жизни в концлагере. Об этом нам впоследствии рассказали очевидцы, его солагерники.　

Но тогда, в июле 1944 года, я продолжал надеяться на его побег и спасение. Однажды я решил рискнуть и поехал на велосипеде в город, проверить, все ли благополучно у Иосифа с побегом. Тихими улицами добрался я без особых происшествий до центра, свернул в нужный переулок и осторожно спустился в замаскированный подвал, где прятались мои друзья с Авивой. Иосиф к ним не приходил. От такого сообщения у меня потемнело в глазах. Жив ли он вообще? Иосиф обещал дать знать о себе, как только представится малейшая возможность. С тех пор, как нацисты издали в 1943 году приказ, запрещающий оставлять работающих евреев при учреждениях, я знал лишь, что Иосифа заключили в концлагерь Кайзервальд (Межапарк). Но в этом случае я был бессилен что-либо предпринять. Трудно было на что-либо надеяться.　

Я поговорил немного с друзьями, справился об их самочувствии и нуждах, приласкал и приободрил Авиву. Нужно было возвращаться. Настроение у меня было, как после похорон. Мысли об Иосифе не оставляли меня ни на минуту. Он наверняка погибнет, точило меня предчувствие. При его подорванном здоровье, после всего пережитого пройти еще один концлагерь — для Иосифа это верная смерть. Так оно впоследствии и случилось.　

Совершенно расстроенный и разбитый, я отправился в обратный путь через понтонный мост в Иманту. Но только я подъехал на своем велосипеде к скверу у старинного замка, бывшей резиденции Ульманиса[126], чтобы пересечь набережную, сразу понял, что попал в ловушку. Вся площадь с несколькими прилегающими кварталами была оцеплена шуцманами. Оказывается, в тот день, как назло, проводилась массовая эвакуация гражданского населения в Германию. Кто попадал в кольцо облавы, того уже не отпускали и на машинах увозили в порт, где грузили на пароходы. В толпе было много женщин, мужчин, даже детей, но большинство было молодежи. Мне сразу стало ясно, что всех пойманных отправят в какой-нибудь лагерь и ничего хорошего их не ждет. Я пришел в отчаяние. Так глупо попасться после всего, что пришлось выдержать! Красные уже совсем близко, под Елгавой, освобождена вся Литва и большая часть Латвии, со дня на день могут освободить Ригу. Нет! Надо во что бы то ни стало вырваться отсюда!　

Я начал пререкаться с задержавшим меня шуцманом, тот приказал мне пристроиться к толпе для регистрации. Тогда я показал ему свои бумаги, как доказательство, что я работаю для нужд армии, в том числе пропуск за подписью генерала СС Еккельна[127]. Не взглянув на них, он цинично выругался и с силой толкнул меня прикладом к галдящему людскому скопищу. Не знаю, откуда у меня взялось тогда столько сил и решительности, чтобы пробиться сквозь сплошную толчею к начальству. У самых дверей старинного ульманисовского замка еще издали я увидел щеголеватого немецкого майора, очевидно, он возглавлял операцию эвакуации. Я заметил, что он заигрывал с какой-то симпатичной блондинкой, и подумал, что настроение у него сейчас самое подходящее и вряд ли он будет　слишком внимательно изучать мои просроченные бумаги. Я решил разыграть перед ним свой старый номер, который всегда меня безотказно выручал, — прикинуться германским патриотом. Я с силой протиснулся к майору, во всю мочь работая локтями, и протянул ему из-за чьего-то плеча свои документы, прокричав во весь голос:　

— Что за безобразие у вас творится! Я не могу пройти к месту работы! Господин майор! Из-за меня может задержаться отправка на фронт целого состава. Я обещаю вам большие неприятности, — я кричал что было силы. — Мне придется немедленно доложить об этом, как только я свяжусь со штабом!　

Майор мельком пробежал глазами по моим листочкам и, возвращая их, отрапортовал твердо, по-военному.　

— Можете идти! Я вижу, что вас ждут важные дела! — и снова занялся своей белокурой фрейлейн.　

Сзади напирала толпа, была давка и неразбериха, стояли крик и плач. Я начал пробиваться назад, но шуцман с тем же остервенением стал гнать меня обратно в толпу. К счастью, майор все еще стоял там же, на ступенях, самодовольно улыбаясь блондинке. Происходящее вокруг, казалось, совершенно его не интересовало. Я крикнул во всю силу легких, стараясь перекричать толпу и показывая рукой в сторону шуцмана:　

— Смотрите, что он делает! Смотрите! Я же опаздываю! Помогите же, наконец! Нам всем вместе за это попадет!　

Майор, словно получив удар электротока, как разъяренный бык, соскочил с крыльца, с пистолетом в руке прорезал толпу, приблизился к шуцману и так взревел на него, что тот от неожиданности пошатнулся и со страху уронил винтовку.　

Я кинулся без оглядки бежать в свою контору в Вецриге. Она была на замке. Я осторожно открыл дверь и заперся на ключ. Здесь все говорило о лихорадочном бегстве моего начальства. Все имущество в основном было вывезено или перебито. Однако мой тайник под полом сохранился в целости. Я стал обдумывать свое положение. Что делать? Как выбраться из этой мышеловки? В городе происходят сплошные облавы, патрулируются все углы, тем более опасен понтонный мост через Даугаву — это единственная пешеходная магистраль, связывающая город с районом Задвинья. И тут меня осенила мысль обратиться к одному моему приятелю-немцу, который недавно тоже был призван в армию, но остался служить в Риге и занимал довольно высокое положение. Я помнил его служебный номер телефона и позвонил ему. К счастью, он оказался на месте, и я коротко объяснил, в чем дело:　

— Дорогой друг, выручай! Я в своей конторе на Вальню, как в клетке, не могу выбраться отсюда домой.　

— Не волнуйся, Фридрих, это пустяки. Оставайся на месте и не выходи, — ответил мне голос в трубке. — Я сейчас пришлю солдат, и они тебе помогут.　

Договорившись, мы перешли болтать на житейские темы — здоровье, успехи, погода, — чтобы гестаповцы, перехватывающие телефонные разговоры, не заподозрили моего дезертирства.　

Примерно через полчаса ко мне ввалились три здоровенных солдата. Я угостил их шнапсом из своих запасов, консервами, предложил закурить дорогие сигары. Все это быстро привело солдат в хорошее расположение духа. Мы разговорились, и время пролетело незаметно. Приближался вечер, начинало темнеть, пора было уходить. Домой я возвращался на этот раз в сопровождении надежной охраны — двое верзил-солдат шли сбоку, а один впереди. Мы продолжали непринужденную беседу, вспоминая «доброе старое время». Когда наконец-то опасный понтонный мост остался позади, я остановился, стал прощаться и благодарить своих провожатых за услугу. Один из солдат, который был особенно неравнодушен к шнапсу, добродушный толстяк, лицом и походкой очень напоминавший бравого солдата Швейка, несколько раз вставлял в разговор:　

— Когда вам снова нужны будут провожатые, вы только позвоните, мы сразу придем. Мы будем ждать…　

Я вскочил на велосипед, они дружно помахали мне вслед, и я, что было силы, закрутил педалями и понесся домой.　

После этого приключения в течение почти трех месяцев, вплоть до освобождения Риги 13 октября 1944 года, я более не высовывал носа с нашей дачи в Иманте. На другой день после освобождения я сразу помчался за Авивой. Она была очень бледная, но за это время заметно вытянулась и повзрослела. Увидев меня, она бросилась мне на шею:　

— Дядя! Мой миленький дядя… Я вас так ждала…　

Ком подступил к горлу. Мы все плакали от радости, как дети. Не надо было больше бояться, прятаться, что-то скрывать. Черные годы нацизма остались позади. Я не знал, как отблагодарить моих добрых друзей, они тоже не могли долго успокоиться, были счастливы, что мы наконец свободны.　

* * *

Через пару дней мы вернулись в наш дом, по которому истосковались, словно по живому существу. Квартира представляла собой страшное зрелище: все мало-мальски ценные вещи были разворованы или поломаны, все комнаты изгажены. Видно было, что перед отступлением фашисты устроили себе на прощание «пир во время чумы»: повсюду валялись пустые бутылки, засохшие объедки и банки из-под консервов. Были разбросаны немецкие военные знаки отличия: ордена, медали, погоны, свастики, нацистские эмблемы и пр. И среди всего этого хлама выделялся начищенный до блеска Железный крест — высшая военная награда гитлеровцев, который нелепо лежал на полу, как распятие, видимо, брошенный в самую последнюю минуту перед бегством.　

Семья Кумеровых и спасенные мать и дочь Нибург. Впереди слева направо: Роза Нибург, Фридрих Кумеров, Женя Кумерова; сзади: Роман Кумеров, Авива Нибург, Георг Кумеров. 1955 г.

Мы начали вычищать квартиру.　

Блестящий крест все время стоял у меня перед глазами, словно символическое надгробие на могиле похороненного нацистского рейха с его варварством и неслыханной жестокостью. Я был уверен тогда, что это конец страданиям, начало долгожданного подлинного мира, несущего людям покой и счастье. Реальная жизнь, однако, внесла серьезные коррективы в наши иллюзии. Но это уже другая тема.　

Рига, 1965–1966 годы

* * *

В мае 1989 года ко мне в Нью-Йорк пришло письмо из Риги от Фридриха Кумерова. К письму были приложены две фотографии Фридриха Карловича с женой Женей — одна, сделанная сразу после освобождения Риги в 1944 году, вторая — в 1989 году.　

В письме среди прочего Ф. К. Кумеров пишет: «…Прошло много лет после победы над фашизмом, а также со времени наших встреч. Мы, слава Богу, живы и здоровы, на пенсии, дожили до глубокой старости — мне уже 85 лет, а Жене 83 года. От наших двух сыновей у нас три внучки и два правнука, которые доставляют нам много радости. Словом, мы счастливы».　

Фридрих и Женя Кумеровы после освобождения Риги. 1944 г.

Фридрих и Женя Кумеровы. 1989 г.

И в заключение.　

Фридрих и Женя Кумеровы тихо ушли из жизни — оба в 1991 году в Риге. Благословенна их память навеки! Их сыновья Роман и Георг живут благополучно в Риге со своими семьями.　

Роза Нибург скончалась в Израиле в 2004 году. Ее дочь Авива Бравер (Нибург) живет в Израиле, в Бат-Яме, у нее две дочери и четыре внука. Мира вам и счастья, дети пережившие Холокост!　

Рига — Нью-Йорк, 2006 год