Еще не открылись засовы вагонов, а снаружи уже доносилась площадная немецкая ругань и разноголосый крик, тонувший в сплошном лае свирепых овчарок. Мы замерли в гробовом молчании, в ожидании чего-то неимоверно страшного, всем существом прислушиваясь к происходящему по ту сторону вагона. Когда дверь распахнулась и нас стали выгонять на голое, покрытое росой поле, сразу возникла единственная мысль — здесь нас будут расстреливать. Эсэсовцы выволакивали стариков, больных, во всю силу работая нагайками, сапогами, чем попало. Особенно доставалось тем, кто не успел быстро покинуть вагоны, — несчастных нещадно стегали, сгоняя в длинную колонну. Вдруг я увидела, что в воздух полетела коляска с пожилой парализованной женщиной. От удара при падении больная скончалась на месте, издав короткий душераздирающий вопль. Эшелон опустел. Наша колонна, оцепленная охранниками и эсэсовцами с овчарками, тронулась в осеннюю тьму. После недолгой ходьбы по дорожке вдоль полотна нас, наконец, привели к месту назначения — центральному рижскому концлагерю Кайзервальд. По команде мы остановились. Ожидавшие либавскую колонну блоковые[116] старосты разделили нас на небольшие группы и развели на ночь по холодным, грязным и вонючим баракам.
Наутро, чуть забрезжил свет, бараки содрогнулись от лязгающих металлических ударов — сигнала подъема. Все заключенные быстро высыпали на аппельплатц — площадь перекличек и показательных казней. Было еще непривычно видеть, как «старые» узники на ходу натягивают свои арестантские одежды, шарахаясь в сторону от размахивающих плетками надзирателей. Мы тоже смешались с толпой. Какой-то эсэсовец из охраны взревел: «Ахтунг!» (Внимание!) Шум смолк, все присмирели. Началась перекличка и сортировка — селекция. Бездетным работоспособным было приказано стать в одну сторону, всем остальным — в другую. Мы с матерью и сестрой оказались отсортированными с группой стариков и детей, предназначенных для прохождения «обработки», т. е. уничтожения. По окончании аппеля подкатили грузовики и нам велели влезть в кузов. Когда машина заполнилась до отказа, на борт поднялась стража, исполнители «грязной работы» и среди них знаменитый убийца Мистер Икс[117], о котором в лагере говорили, что это известный немецкий уголовник-рецидивист, убивший всех своих родственников из-за наследства. Убить человека для него пустяковое дело — это было его ремеслом.
Машина тронулась. Взорвались криком и плачем разлучаемые родственники. За нашей машиной погналась Рахиль Соркина — в машине сидела ее мать. Она умоляла палачей, чтобы ее взяли на казнь вместе с матерью. Машина прибавила газу, и на миг я увидела, что Соркина, остановившись, рвет на себе волосы, одежду и рыдает…
Нас повезли загородными закоулками. Женщины с плачем стали просить бандита Мистера Икса пощадить их, а четырехлетняя летняя Авива Ринг по наущению своей матери обняла ноги палача и, целуя сапоги, умоляла, плача навзрыд, не убивать их.
— Мы ни в чем не виноваты, — клялась и плакала девочка.
Мистера Икса это забавляло. Он гримасничал и улыбался, как манекен на витрине, обнажая напоказ свои белоснежные зубы-клыки. В машине по соседству со мной сидели две иссохшие старушки — Рита Вольфсон со своей родственницей. Я услышала, как они перешептываются между собой:
— Где твои вкусные вещи? — они говорили об ампулах с ядом. В пути они отравились.
Я машинально следила за дорогой, глубоко убежденная, что это последние минуты нашей жизни, и все время повторяла, прижимая к себе дочку Авиву и прощаясь с ней навсегда: «Вот за этим углом машина свернет, и тогда начнется…» Перед глазами вырастали лес, ямы, пулеметы, и вот мы стоим перед глубокими могилами…
Вдруг машина остановилась. Мы были где-то в черте города. Это нас вконец ошеломило, мы не могли понять, что бы это могло значить.
— Приехали! Всем вылезать! Быстро! Быстро! — выпалил главный стражник, и охранники тотчас спрыгнули вниз. Как только мы сошли, машина, не переставая тарахтеть мотором, повернула назад. Охрана уехала. Мы остались одни, не в силах поверить, что нас оставляют в живых. К нам немедленно подбежали люди, окружили, кто-то бросился обнимать — это были свои. А мы все еще стояли в оцепенении, пугливо озираясь вокруг, не понимали происходящее.
— Вас привезли в гетто! Здесь же центр! — видя наше недоумение, пытались нам объяснить наши гостеприимные хозяева — последние уцелевшие обитатели Рижского гетто. Выяснилось, что они уже каким-то образом узнали о нашем эшелоне из Либавы и ждали приезда в гетто машин с либавскими евреями. После недолгих расспросов нас повели в многолюдный дом. Там нам устроили нечто вроде приема, накормили, очевидно, поделившись своими скудными запасами, старались успокоить, приободрить, а затем занялись распределением по квартирам — все это было очень душевно и трогательно.
Я немного пришла в себя после шока и готовности к смерти. И только сейчас по-настоящему почувствовала пустоту в душе и боль — зачем нас оставили жить? Чтобы убить немного позже? Внутренне я уже совершенно подготовилась к смерти, простилась с Авивой, и почувствовала, что больше не владею собой. Наступило полное безразличие ко всему, полнейшая апатия и пустота… Я не могла отвечать ни на какие вопросы, участвовать в разговорах. Единственно, что хотелось, — плакать и плакать. В последующие дни я старалась не поддаваться депрессии, твердила, что не имею права так вести себя
— ведь со мною маленькая Авива, старая мама, сестра, друзья, ставшие родными. Нужно держаться. Если нам суждено жить, горе легче пережить сообща… Приходили все новые и новые люди, засыпали вопросами, интересовались судьбой своих либавских родственников, знакомых, друзей. К сожалению, судьба этих людей в большинстве случаев была общей — расстрелы и ров в Шкеде.
В день нашего прибытия Фруму Бан пришел проведать двоюродный брат ее погибшего мужа, по имени тоже Иосиф Бан. Это был человек кристальной чистоты, редкой доброты и честности. Светлая память о нем для меня священна до гроба. Месяц спустя после нашего прибытия в Ригу он вывез Авиву из гетто и этим спас нас обеих.
Иосиф Бан был совершенно одинок. В первой, или большой, акции зимой 1941 года в Риге он потерял свою семью — жену, двух взрослых дочерей и тринадцатилетнего сына. Бывший бундовец[118], он был когда-то идейным врагом моего мужа Абраши, принципиально не здоровался с ним, — они, что называется, были «на ножах», а теперь былые довоенные воспоминания, старые наивные идейные распри растрогали его до слез, всколыхнули его израненную душу. Он загорелся мыслью помочь нам спрятать Авиву у надежных людей, а заодно спасти еще нескольких детей.
Нас распределили на жилье в каком-то небольшом одноэтажном домике, и мы, человек 10 либавчан, направились к своему новому пристанищу. На улицах было безлюдно, пустовало много домов, в беспорядке под открытым небом валялись разные вещи — видно было, что гетто доживает свои последние дни. Все готовились к переселению в лагеря на работы, эсэсовцы могли в любой день ворваться в гетто с облавой. Ситуация для всех была очевидна: гетто — это верная смерть, покинуть гетто — это шанс выжить.
В ближайшие дни нас застал очередной аппель. Всех стали выгонять на «блехплатц»[119] — центральную площадь Рижского гетто. Здоровых молодых отделяли для работ в лагерях и казернациях[120], всех остальных, не выдержавших «экзамен» селекции, увозили на «обработку». Когда мы стояли в ряду, вытянувшись перед проходящими на осмотр эсэсовцами, сам комендант гетто Рошман подошел и с недоумением уставился на мою шестилетнюю Авиву. Специально для аппеля мы надели ей боты с высокими каблуками, намалевали розовой краской личико, чтобы она казалась взрослее, и приделали из ваты бугорки грудей. Переводя вопросительный взгляд с Авивы на меня, комендант спросил о ее возрасте. Я принялась объяснять ему с жаром, что дочке уже девять лет, она крепкого здоровья, энергично работает и очень прилежна, умеет шить. Рошман еще раз мельком смерил взглядом Авиву, словно проверяя правдивость моих слов, и, ничего не ответив, ушел дальше сортировать людей: на Жизнь или Смерть…
На небольшой площади гетто творился невообразимый хаос, раздавались крики и вопли разлучаемых семей, плач детей, отнятых от родителей. Эсэсовцы и шуцманы с трудом удерживали толпу, ни о каком учете, конечно, не могло быть и речи. Отобранных неработоспособных сразу гнали в машины.
В эти же дни нацисты уничтожили школу в гетто, расстреляв учителя вместе с учениками, имени его я не запомнила. Учитель-рижанин собрал у себя в доме группу сирот. Он не только учил их грамоте, письму и чтению, разучивал с ними стихи и песни, но с помощью друзей из гетто кормил, утешал, ухаживал, заменяя им погибших родителей. В последние дни существования Рижского гетто в беспрерывной цепи облав и селекций этот учитель отказался перейти в какую-нибудь рабочую казернацию и остался неразлучно со своим классом сирот до последней минуты… до расстрела.
В один из вечеров, вскоре после нашего поселения в гетто, к нам пришла Рая Майзель, работавшая в юденрате. Она предупредила, что гетто должно быть очищено в ближайшие дни — таков приказ. Немедленно нужно было решить, что делать с детьми, а самим уйти на работы — другого выбора не существовало. Она показала укрытие на чердаке нашего дома, где можно было отсидеться на случай внезапной акции. Чердак не был связан ни с одним входом. Туда можно было попасть только из прихожей, вскарабкавшись с помощью столов и табуретов к единственному небольшому входному отверстию, закрытому плотно подогнанной крышкой. Главное — не выдать себя неосторожным шумом или детской возней. Авива была смышленой девочкой и в отличие от двух неугомонных малышей-мальчишек понимала меня с полуслова и мгновенно замирала по одному лишь моему знаку.
В 20-х числах октября 1943 года на Рижское гетто обрушилась новая акция. Уже вторую неделю мы сидели взаперти на чердаке в ожидании страшного. В преддверии акции к нам вскарабкались остальные, мы замаскировали следы и притаились, соблюдая полное молчание и неподвижность Моя мать не захотела подняться (да, пожалуй, и не смогла бы физически).
— Все равно я не выживу, — безнадежно твердила она и вместе со старенькой Иммерман осталась внизу, чтобы предупреждать нас о приближении полицаев. При облаве их обеих увели на аппель. Мы видели через щели, как эсэсовцы и шуцманы носились по пустому дому, хлопая дверьми. Не найдя никого, кроме этих двух наших старушек, они выгнали их на улицу к толпе, а сами побежали к следующему дому.
Окончилась акция, снова стало тихо, некоторые спустились вниз. Мы оказались в западне — не сегодня, так завтра, но смертельный капкан непременно захлопнется. Каждый пытался всеми силами устроиться на работу, уйти из гетто, как из тисков смерти. Пожилые старались выглядеть помоложе, здоровее, красили седину, замазывали морщины, следили за одеждой. Горький опыт селекции учил быть внимательным даже к мелочам. Бывало, случайно вскочивший фурункул, очки или лысина служили причиной «непригодности» и вели к смерти.
Будучи связанной с Авивой, я стала совершенно бездеятельной и полностью отдалась воле судьбы. Мне оставалось единственное утешение — надежда, что Иосиф Бан ищет для девочки место у добрых людей, которые отважились бы ее приютить. И он сдержал свое слово, совершив почти невозможное. Вот как это произошло.
В Рижском гетто осенью 1943 года Иосиф Бан бывал у нас три-четыре раза, приезжая всегда на открытом грузовике в компании целой оравы немецких солдат. Латышские шуцманы — охранники у ворот гетто, пропуская через «вахе» машину, в крайнем изумлении наблюдали заключенного еврея в дружеской компании немецких солдат. Дело в том, что его знакомые немецкие солдаты охотно соглашались привозить Иосифа в гетто, рассчитывая на богатую добычу — вещи или ценности, имевшиеся в покинутых домах гетто. Пока немцы были заняты сбором добычи, Иосиф успевал забегать к нам, передать кое-что из еды и наскоро переговорить. Во время одного из таких посещений он сообщил мне, что договорился об Авиве с Фридрихом Кумеровым, местным немцем, женатым на либавской еврейке Жене Зумберг. Иосиф Бан уже давно был в большой дружбе с этими обаятельными людьми. И когда он попросил, чтобы они спрятали дочку покойного друга (мой покойный муж Абраша был соучеником Жени Зумберг), они сразу же согласились, хотя отлично понимали, на какой риск идут.
В жизни каждого человека бывают даты большого значения и смысла, как вехи судьбы на дороге жизни, от которых отсчитываются годы, события, жизнь… Такую дату в те страшные дни определил мне Иосиф Бан. Это было 6 ноября 1943 года — эту дату я никогда не забуду.
Иосиф приехал к нам в гетто на грузовой машине вдвоем с подкупленным им шофером — якобы за вещами для их воинской части. Получив от Иосифа несколько золотых монет — «екатеринок», шофер обещал «ничего не видеть и не слышать», лишь сопровождать его куда нужно.
Начались лихорадочные сборы — в самую последнюю минуту мы наскоро сорвали со всех Авивиных вещей желтые звезды. Я еще и еще раз напомнила девочке, что она должна быть очень тихой и послушной, а в награду обещала прийти к ней через три дня в гости, к ее новым тете и дяде. Под шепот моих обещаний Авива безропотно дала себя закутать в перину, одеяла и простыни, превратившись в аккуратно связанный постельный тюк. Когда все было готово, Иосиф взвалил себе на плечи этот нелегкий живой груз, вынес и уложил в кузов вместе с другим собранным хламом. Мы распрощались. Не помню, что со мной было в те минуты. Наверное, молилась и шептала, как безумная: «Только бы прошли “вахе”, только бы их не задержали там…» А потом долго как вкопанная стояла за углом, прислушиваясь к стуку мотора, как к биению собственного сердца, — не остановят ли машину охранники, не будет ли проверки…
Шум мотора, не прерываясь, становился все глуше и стих вдалеке — машина вышла из гетто… «Счастье, счастье, — лепетала я, как завороженная, захлебываясь беззвучными рыданиями. — Теперь только бы миновали мост, один мост, а там уже близко и больше проверок не будет».
По рассказу Розы Нибург,
Рига, 1965–1966 годы