В первые дни войны во время бомбежек сгорел наш дом, и мы перебрались к нашим старым друзьям Нибургам, жившим в двухэтажном доме на углу улиц Апшу и Рамавас. Кроме нас, к Нибургам перебрались также их родственники, друзья, родственники их друзей и просто знакомые, как это бывает у евреев в годину большой беды. В этом же доме, в соседней квартире за стеной, жили семья Банов — Иосиф и Фрума с двумя детьми, а также родственники Нибургов. Обе эти квартиры стали «обетованным пристанищем» еврейских погорельцев Либавы, основавших «кибуц»[107] — коммуну в тот роковой кровавый 1941 год.　

Мужчины по утрам уходили на площадь. Туда приезжали немецкие машины из различных воинских учреждений и развозили людей на работы. Лишь двое, Лейба Марк и Абраша Нибург, не смели выходить на улицу и прятались в доме, где на случай облавы было сделано потайное место в углу уборной.　

Абраша Нибург, бывший член МОПРа[108], при светской власти видный профсоюзный активист, а в латышское время известный сионист-социалист, как и Лейба Марк из семьи коммунистов, могли стать первыми жертвами разнузданного террора латышских фашистов, получивших в те дни полную возможность свести старые политические счеты.　

В двадцатых числах июля, в первый месяц оккупации, по Либаве прокатилось несколько страшных акций — организованных убийств евреев. В первую очередь нацисты уничтожили многих молодых мужчин, потенциальное ядро борцов Сопротивления.　

21 июля, вечером, только вернувшись с работы, мы, четверо Соркиных, находились в нашей комнате у Нибургов, а к Ванам, где, как назло, в то время на обед собрался почти весь «кибуц»,　ворвались айзсарги и приказали всем мужчинам последовать за ними. Полицаи подошли и к нашим дверям. Мы с тестем едва успели прижаться к косяку, когда айзсарг, распахнув дверь, закрыл нас. Он спросил у моей Рахили: "Те nav neviena?" («Здесь нет никого?»), — и, хлопнув дверью, убрался. А четверых — Нибурга, Марка, Бана и Иммермана — всех мужчин, кто был застигнут врасплох, увели. Болезненный Лейба Марк, никогда не расстававшийся с пальто и шарфом, посмотрел с отчаянием на айзсаргов, в нерешительности помял в руках свой неразлучный шарф, сорвал его с плеча и бросил в сторону — он ясно прочитал в ледяных глазах вооруженных полицаев свою неизбежную смерть.　

На другой день к нам прибежал с безумными глазами, бледный, как полотно, Нохем Бан, брат Иосифа, и принес страшную весть — всех расстреляли. Он жил на третьем этаже и видел, как с наступлением темноты вывозили большую группу евреев, лежащих связанными в открытых машинах головой вниз. Их сопровождали айзсарги, вооруженные винтовками и лопатами. Через некоторое время те же машины ехали обратно, но там сидели лишь айзсарги и лежали вразброс лопаты со следами свежеприлипшей земли. Все было ясно… Потрясенный Нохем Бан всю ночь простоял у окна.　

В тот же день, 22 июля, я случайно немного опоздал к назначенному часу явки на площадь. Подойдя к центру, я увидел, что «зеленоповязочники» хватают без разбора людей из рабочих колонн и затаскивают несчастных в машины. Я попытался убежать, но площадь была оцеплена притаившимися за углами домов айзсаргами. Я начал метаться, перебегать в суматохе от одной группы к другой, пытаясь найти свою, но тут внезапно ко мне подбежал вооруженный верзила-латыш и стал тащить к машине. С силой оттолкнув его, я вырвался и, к счастью, увидел ефрейтера Виммера, подкатившего в тот момент на грузовике за нашей группой. Увидев меня и сориентировавшись в обстановке, Виммер спрыгнул с машины и с криком «Это мой человек!» подбежал к преследовавшему меня полицаю. Он выругался и отогнал его прочь, вдобавок пригрозил кулаком, а мне велел живо залезть в его грузовик.　

Из всей нашей группы, работавшей в Kriegshafen'е[109], тогда спаслись только двое. Второй, как и я, тоже опоздал; все остальные попали в лапы к айзсаргам и были расстреляны.　

Виммер, однако, был редким исключением. Другие сопровождавшие рабочих немецкие солдаты безразлично наблюдали из машин, что творится на площади с людьми из их групп, поворачивали назад или набирали других, случайно еще уцелевших. Так длилось еще два дня — до 24 июля, затем наступил перерыв, после чего все началось с новой силой и в невиданных размерах…　

Перед декабрьской бойней в Либаве появилось объявление в газете о переселении евреев в трудовой лагерь. Я сразу понял, что это значит, и твердо решил не ждать смерти сложа руки. Пока дышишь, нужно бороться и делать для спасения все, что возможно, — это стало тогда моим принципом. Работая с тестем-скорняком в рабочих группах, мы получили драгоценные «аусвайсы». На весь «кибуц», на 22 человека, мы имели всего пять документов — лишь пять человек могли оставаться в доме, а всем остальным нужно было скрыться по разным местам. Некоторые ушли к своим знакомым-«арийцам». Роза Нибург с дочкой Авивой направились к Георгу Шкирову, человеку редкой доброты и благородства, и он их спрятал. А ее сестра Рахиль, наоборот, едва не погибла из-за своей доверчивости.　

Стоял лютый тридцатиградусный мороз, но я потребовал, чтобы все без исключения, будь то дети или женщины — все без аусвайсов, перешли из дома в укрытия, которые были подготовлены мною заранее. Из всего «кибуца» я остался единственным здоровым мужчиной и, конечно, в деле сооружения убежищ мог полагаться только на силу собственных рук и свою сообразительность.　

Дом, двери и сарай я изучил досконально, как каплю под микроскопом. Перебрав и проанализировав все варианты, я наметил себе три подходящих места для тайников. Под лестницей, в двух отдельных хранилищах для дров, я приспособил укрытия для двух групп. Освободив места в поленнице, я утеплил тайники матрацами, одеялами и подушками, затем завел людей и «замуровал» их, заложив отверстие тяжелыми корявыми кругляками, сдвинуть которые одному человеку едва ли было под силу. Мне нужно было создать видимость давнего запаса дров и исключить возможность обыска.　

Третью группу женщин я спрятал во дворе, в сарае, за трехрядным штабелем дров, который сложил ступенчатой формой, каким обычно выглядит штабель, когда постепенно разбирают дрова. Из-за моих продолжительных работ в сарае и изобретательных сооружений за мной тогда закрепилось дружеское прозвище "Stallmeister" — мастер хлева. Каждые два часа я осторожно спускался к людям в укрытия и проверял, понимают ли они мои сигналы, приносил им еду, питье или менял туалетный горшок.　

В то страшное утро 15 декабря в наш дом ворвались пятеро латышей из местных бандитов и из Риги — из группы палачей Цукурса[110] и Арайса[111]. Не найдя никого без завизированного «аусвайса», они пришли в ярость и побежали рыскать по всему дому и двору. Чтобы меня расслышали в укрытиях, я кричал во всю мочь, размахивая ключами:　

— Можете всюду искать, я вам еще раз говорю — здесь никого нет, наверное, их схватили на улице!　

Я снова и снова повторял это как можно громче.　

Под лестницей меня расслышали, но один шуцман все-таки ткнулся в сарай и начал шарить лучом фонарика по щелям. С губ Маши Эпштейн, как она потом рассказала, едва не сорвался шепот: «Сика, не свети!» Она думала, что это я зашел предупредить их. Но, к счастью, она сдержалась, а полицай быстро ушел.　

К приходу айзсаргов я все продумал до мелочей, всевозможные вопросы и свои доводы, стараясь до конца сохранить выдержку и самообладание. Выпроводив шуцманов, я посмотрел, что творится на улице. По мостовой двигалась сплошной лавиной гудящая толпа, с обеих сторон подгоняемая эсэсовцами и айзсаргами, я многих узнавал.　

Вдруг на другой стороне улицы, совсем недалеко от нашего дома, среди общей суматохи и крика я увидел, что подвыпивший шуцман гонится за Рахилью Вайнберг, сестрой Розы Нибург. А мы были уверены, что она надежно спряталась у своей старой приятельницы-латышки. Не могу до сих пор объяснить, как мы с Фрумой Бан оказались на улице и, подобно отчаявшимся диким зверям, бросились спасать своего детеныша. Схватив айзсарга и Рахиль, мы поволокли их обоих к нашему дому, осыпая оторопевшего от неожиданности латыша потоком бессмысленных объяснений.　

Втащив Рахиль в дом, Фрума мигом всучила полицаю бутылку шнапса, припасенную в доме «на черный день». Она была на редкость мастерица выкручиваться из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций. (К сожалению, Фрума позднее погибла в концлагере.) Так мы отделались от айзсарга. На этот раз наш «кибуц» уцелел полностью, но я почувствовал, что больше не владею собой, сдали нервы, и я не мог сдержать рыданий…　

Позднее Рахиль Вайнберг рассказала нам, что остаться у своей знакомой она не могла: той было неудобно ей отказать сразу, но в то же время она боялась прятать еврейку и рисковать. Вместо прямого честного отказа ее приятельница решила напугать гостью, чтобы та сама ушла. Она подговорила своего знакомого или родственника, чтобы тот под видом полицейского явился в дом с обыском. Прогремев коваными сапогами по комнатам, он громко спросил:　

— Не прячутся ли у вас жиды?　

Хозяйка пролепетала:　

— Нет.　

Как только захлопнулась дверь, она сразу прибежала в укрытие к Рахили и велела ей немедленно покинуть свой дом, а в это время на улице шла облава и творился кошмар. Рахиль пустилась бежать к нам задворками, держась подальше от улиц, по которым гнали колонну евреев, избегая встречных, озираясь на расставленных по углам постовых. Она была уже совсем недалеко от нашего дома, когда вдруг услышала за спиной пронзительный истеричный женский крик:　

— Turiet! Šeit ir žīdiete! (Держите ее, это жидовка!)

За ней сразу погнались…　

* * *

Перед акцией 15 декабря 1941 года в СС-СД Либавы евреям было выдано 350 «аусвайсов». Получили их в основном работоспособные ремесленники и специалисты, которых оккупанты запланировали временно использовать на необходимых им работах и в основном для нужд армии. Но, не набрав запланированного количества людей для уничтожения, эсэсовцы провели акцию такого же размера и в феврале. А между акциями они систематически выезжали к местам работ, требуя от администрации выдачи определенного числа евреев. Как правило, им шли навстречу и отдавали на расстрел пожилых, болезненных, слабых людей, изнуренных непосильным трудом, голодом и непрерывным террором.　

Однажды эсэсовцы подкатили к складам одежды для вермахта у линолеумо-пробковой фабрики, где работала довольно большая группа евреев, и отобрали для расстрела 25 человек. Вдруг один эсэсовец увидел девочку — десятилетнюю Гиршберг, которая в это время проходила по двору с едой для отца. Немец подозвал ее, дал конфету и предложил «покататься на автобусе». Час спустя машина вернулась пустой, а в ворохе одежды уничтоженных лежало и платьице девочки Гиршберг…　

* * *

Единственным убежищем на время кровавых акций в Либаве был для работающих там евреев Kriegshafen — Военный порт и городок при морской гавани. Туда эсэсовцы, а шуцманы и подавно, врываться не смели. Причиной тому была то ли грызня между местной верхушкой вермахта и СС-CД, то ли, как полагали, это было просто политикой одного из немногих немцев, не утративших в нацистской истерии человеческого облика, — морского капитана Хофшмидта, начальника гавани, обладавшего тогда большой властью в Либаве.　

Еще летом 1941 года Хофшмидт, по примеру коменданта Либавы Брюкнера, подыскивал себе квалифицированного скорняка, чтобы пошить женскую шубу люкс-класса в подарок своей жене в Германии. Так как мой тесть уже работал скорняком у Брюкнера, либерального немца старой веймарской школы[112], то, чтобы получить побольше «аусвайсов», он отрекомендовал меня капитану Хофшмидту для выполнения этого заказа. Убедив начальство, что нам необходимы помощники, мы добились официального оформления и получили еще три пропуска — для моей жены, тещи и матери Рахили. Так мы набрали пять «аусвайсов», а немцам объяснили, что женщины работают на дому.　

Когда в декабре перед акцией началась паника и стали забирать людей с «аусвайсами», если только они не были выданы　или зарегистрированы в СС, я решил в ту морозную субботу под покровом вечерних сумерек направиться в Военный порт. Там многие матросы знали меня в лицо, и штабс-фельдфебель беспрепятственно пропустил через охрану — «вахе». Я подошел к штабу, остановился неподалеку от входа и стал ждать Хофшмидта. Через некоторое время показался капитан с каким-то флотским офицером. Бросив в мою сторону словно невзначай беглый взгляд, он, ничего не сказав, прошел с посетителем к себе в кабинет. Когда офицер вышел, Хофшмидт подошел ко мне, выразив удивление по поводу столь неожиданного позднего визита, пригласил войти и внимательно выслушал мою взволнованную просьбу о регистрации наших «аусвайсов» в СС.　

Капитан, конечно, отчетливо представлял себе всю серьезность нашего положения — угрозу предстоящей расправы. Взяв мои «аусвайсы», Хофшмидт велел ждать в кабинете и принялся звонить по телефону. Затем, несмотря на темноту и поздний час, он вызвал машину, немедленно поехал в СС с нашими документами и вскоре все устроил.　

Мы пережили большую акцию, просидев несколько дней дома взаперти и по убежищам, не подозревая, что акция уже кончилась и все стихло. Наконец, мы вывели людей из убежищ, надо было жить дальше, каждый день ожидая смерти…　

С самого начала, когда с приходом немцев начались дикие расправы над евреями, я был глубоко убежден, что мы все до единого погибнем. Я бы никогда в те дни не поверил в то, что останусь жить, и потому внутренне перестроил себя: перестал бояться смерти. Я научился дорожить каждым прожитым днем. Мне это тогда очень помогло, быть может, и сохранило жизнь, кто знает… Тогда же я выработал для себя железный принцип и повторял его всем, как лозунг или кредо, что умереть с голоду не легче, чем пасть от пули. Это заставляло нас думать о жизни, презирать смерть, ежедневно бороться за свое существование.　

Неся ответственность за весь наш голодный «кибуц», мы пускались в отчаянные вылазки за продуктами, рискуя каждый раз не возвратиться домой.　

По примеру отважной Фрумы Бан, я, бывало, входил в «арийские» магазины, пристраиваясь к очереди. Чаще всего это кончалось каким-нибудь истеричным скандалом взбесившейся от возмущения «патриотки»:　

— Nestāvēšu ar žīdu vienā rindā! (Не буду стоять с жидом в одной очереди!)　

Как только в магазине подымался такой шум, я поспешно выскальзывал и исчезал.　

Зачастую мы отправлялись без желтых звезд в рыбацкий поселок или за город, рискуя при аресте быть немедленно расстрелянными. Там мы добывали рыбу, хлеб, картофель и другую провизию в обмен на наши скорняжные изделия, табак или шнапс, которые, в свою очередь, выменивали у моряков в гавани за кожаные перчатки, жилеты, ушанки и прочее, сшитые нами из так называемых «отходов».　

С первых же дней войны, после того как несколько наших семей объединились в «кибуц», горе нас всех спаяло, мы жили удивительно дружно. Дети и те не произносили лишнего слова, не жаловались, не ныли. Живя до гетто единой семьей, мы честно делились каждым куском, оставляя лучшее детям. В том же составе сообща мы держались в либавском гетто, и только после депортации в Кайзервальд нас разбросали по разным концлагерям.　

Перед основанием либавского гетто, в начале июня 1942 года, мы пережили еще один удар, поставивший наш «кибуц», как и остальных уцелевших либавчан, на грань катастрофы.　

Это произошло из-за провокации местного латыша-рыбака, обещавшего в обмен на драгоценности переправить в Швецию небольшую группу евреев. Ювелир Шнайдер, агроном-учитель Гликман и врач Барон связались с рыбаком, их довоенным знакомым. Свобода, казалось, была так близка — всего лишь три часа хода на моторной лодке до ближайшего шведского острова.　

Лейб Гликман поделился со мной этим планом и предложил принять участие в побеге. Выслушав его, я попросил ответить только на один вопрос: хочет ли рыбак тоже бежать в Швецию или намерен вернуться?　

— Нет, это сделка. Он потребовал за этот риск много золота и обещал довезти до нейтральных вод, где шведские патрульные суда нас интернируют, а он на лодке поплывет обратно, — с жаром отстаивал свой план Гликман. — Пойми, — говорил он без передышки, — это единственный шанс, мы все равно здесь погибнем, надо попытаться!　

— Это авантюра! — возразил я ему. — Если рыбак не намерен сам бежать в Швецию, а из наших несчастий делает бизнес, то грош цена всей этой затее. Это не операция спасения. Не стройте иллюзий — вас хотят ограбить и ничего больше. Помяните мои слова: вы сами погибнете и погубите других!　

— Ты ничего не понимаешь, Сика, ты стал труслив и пассивен, — с волнением убеждал меня Гликман. — Вы будете здесь сидеть, сложа руки, пока вас всех не перережут, как телят!　

Его нельзя было ни за что переубедить, он был ослеплен своей идеей и непоколебим в своем решении.　

В назначенный день участники побега должны были прийти на берег в 10 вечера, как только сгустятся сумерки. Попрощаться с «кибуцом» пришел восемнадцатилетний Перец Цимблер, живший в нашем доме. Энтузиаст-комсомолец в прошлом, он был на редкость наивен и доверчив. Я отговаривал его как мог, разбивая логичными рассуждениями в пух и прах все их воздушные замки, всю их наивную затею.　

— Я не один, там солидные люди, они лучше знают, что делают. Давайте прощаться, я спешу, у меня мало времени, там будут ждать, — заторопился он.　

Мы с тяжелым сердцем распрощались, потому что были абсолютно уверены — парень добровольно идет на смерть.　

В 12 ночи мы проснулись от громкого стука в двери, топота сапог и криков полиции: в нашем доме, за стеной, начался обыск — уже искали у Цимблеров. Я представил себе эту страшную картину на берегу — так она и разыгралась в действительности.　

Рыбак-провокатор ждал своих обманутых жертв у лодки. Когда пассажиры собрались, из укрытия выскочили гестаповцы и началась расправа. Всех обыскали, забрали ценности, золото, надели наручники и увели в гестапо. Один лишь доктор Барон в самую последнюю минуту раздумал и не явился на пристань. Все из захваченной группы погибли после страшных мучений и пыток. Фашисты старались втянуть в сети этой провокации как можно больше людей. В газетах и расклеенных объявлениях всячески комментировали «преступную попытку побега жидов», обосновывая этим свое право на жестокую расправу над всем еврейским населением.　

Перед казнью в камеру к Перецу Цимблеру подсадили провокатора, его бывшего однокашника-комсомольца, который прикинулся пострадавшим якобы за вооруженное сопротивление немцам. По наивности Перец ему доверился и многое рассказал, в частности, что Нохем Бан из нашего «кибуца» со Штейном и еще одним приятелем ежедневно слушали радио в потайном месте и распространяли сводки о положении на фронте. Разболтал он также в деталях весь план побега в Швецию, назвал инициаторов и многое другое. Когда через некоторое время поздно ночью к нам ворвались шуцманы и забрали Бана, я решил, что теперь наступила развязка — это будет и наш конец. Нохем Бан мне казался слабым, эгоистичным и малодушным человеком. Однако, как впоследствии выяснилось, никакие бесчеловечные пытки гестаповцев не выжали из него и двоих других ни слова, пока их в конце концов не растерзали. Об их мужестве впоследствии рассказал нам Давид Зивцон, работавший в то время при СД чернорабочим, а Калман Линкемер сложил в те дни в память о них поэму «Песня о трех героях».　

С тех пор я сделал для себя вывод, ставший жизненным правилом, которого придерживаюсь все оставшиеся годы: никто не вправе судить о человеке, основываясь лишь на его высказываниях, суждениях, или делать определенные и окончательные выводы при его жизни — это никому неведомая человеческая тайна. Внешне слабые в минуты испытаний могут стать героями, а кажущиеся львами, наоборот, могут оказаться трусливыми щенками. Таких примеров я видел в гетто и лагерях немало.　

* * *

В начале октября 1943 года фашисты объявили через совет гетто (юденрат), что всех либавских евреев перевезут в Ригу. До сих пор всякий «переезд» означал для нас уничтожение. Всем стало ясно — пробил наш час, которого следовало ожидать. Фрума Бан самым серьезным образом заявила, что сама позаботится о легкой смерти всего нашего «кибуца», обещала достать сильный яд — она была фармацевтом. В ее тоне не было ничего трагичного, словно речь шла о поисках простого лекарства или продуктов питания.　

В последующие дни она получила у коменданта гетто Кершнера разрешение пойти в город за картофелем. Вообще говоря, это было, конечно, незаконно, но коменданта подкупали, и он смотрел сквозь пальцы на такие вылазки евреев на «арийскую» сторону. Вскоре Фрума Бан благополучно пронесла в гетто небольшой пузырек. Она тотчас опробовала свое смертоносное средство на кошке, которая на наших глазах сдохла после недолгих конвульсий. Теперь Фруме никто не был страшен — пусть гитлеровцы отправляют нас в Ригу, куда угодно…　

8 октября 1943 года, накануне Йом-Кипура, с 4 часов утра всех евреев-либавчан под сильным конвоем погнали из гетто на железнодорожную станцию. Там их уже ожидал товарный состав. Несколько шуцманов перед посадкой в вагоны носились с ведрами, куда заставляли под дулом пистолета складывать часы, кольца и прочие драгоценности. Я уже имел опыт и хорошо понимал намерения бандитов, поэтому вместо сборов в дорогу занимался тем, что безжалостно уничтожал вещи, ломал мебель, бил посуду и пр., — я был абсолютно уверен в том, что мы едем навстречу смерти.　

В пульмановский вагон втиснули человек 40, со скрежетом закрылась дверь, и громко звякнул засов. Снаружи еще　доносились заключительные приказы и рапорты стражников о количестве людей в вагонах. Вскоре стража ушла, шум стих, растворившись в частых гудках паровозов, и, наконец, состав тронулся, унося нас навстречу зловещей неизвестности — большинству предстояло погибнуть в бесконечных селекциях, от голода, мук, болезней и бомбежек, напоить кровью ямы в Риге, Германии, Польше, превратиться в пепел и дым крематориев…　

Почему-то в пути латыши-эсэсовцы, охранники вагона, заподозрили нашего отца в том, что он везет с собой много денег и золота, — якобы за стенкой у буфера они слышали его разговор об этом. На одном полустанке полицаи ворвались к нам в вагон, угрожая отцу отцепить вагон, расстрелять его самого и всех его родственников, если он не отдаст ценности. Не добившись ничего угрозами, бандиты начали обыскивать наши узлы. Ничего они, конечно, не нашли, но зато издевались в течение оставшегося пути, не переставая пугать отца расстрелом на следующей же остановке　

Припадая к щелям в обшивке вагона, мы с тревогой поминутно проверяли, везут ли нас действительно в Ригу или сразу куда-нибудь на расстрел, в газовые камеры, душегубки. Но здравый смысл убеждал, что убить нас могли и в Либаве. Не станут же мастера-палачи стесняться местного населения. После убийства многих тысяч евреев, что им стоило уничтожить еще каких-то несколько сотен!　

Позади оставались знакомые станции, поезд медленно, но неуклонно тащился в рижском направлении. Становилось темно, наступала Судная ночь, пришел Эрев-Йом-Кипур[113]. Люди начали поститься. Мужчины стали в кружок, образуя миньян[114], и стали молиться. Хаим Эйдельман запел Кол-Нидрей[115], заполнив вагон мелодией боли и страданий вечно терзаемого народа, звучавшей в ту ночь как реквием по павшим и живым, идущим на казнь. Из воспаленных глаз струились горькие слезы, вызванные из глубины души возвышенными, неземными словами святой молитвы. Мы словно произносили по себе заупокойный молебен Кадиш. Глубоко за полночь нас привезли в Ригу, в прославившийся уже своей жестокостью, печально знаменитый концлагерь Кайзервальд.　

Рига, 1965–1966 годы