Либаву немцы начали бомбить за день до начала войны — 21 июня 1941 года[99]. Никто не понимал, что происходит. Когда рев самолетов стих и немного рассеялся дым от пожарищ, люди увидели, что весь город объят пламенем, а улицы Витола, Юрас и несколько прилегающих к ним превратились в сплошные руины.
В городе началась паника. На следующее утро, 22 июня, к Либаве уже вплотную подошли немцы. Красная армия поспешно отступала без боев. Почти никому из мирных жителей не удалось эвакуироваться. Успели уехать лишь советские учреждения, руководство партийных и комсомольских организаций. Упорное сопротивление немцам оказали лишь моряки, перебравшиеся на берег после потопления на ближайшем рейде их флота, а также наскоро организованная Рабочая гвардия[100]. Целую неделю шла неравная схватка обреченных защитников города с вооруженной до зубов наступающей немецкой армией. Только 28 июня[101] немецким частям удалось ворваться в Либаву, усеяв трупами подступы к городу.
На второй день оккупации, ранним утром 29 июня, немцы согнали большую группу евреев и повели всех к сахарной фабрике убирать трупы убитых немцев, гвардейцев-либавчан и «черных чертей», как оккупанты прозвали моряков за беспримерное мужество и за их форму — черные морские бушлаты. Там же на поле фашисты приканчивали раненых и расправлялись со случайно уцелевшими защитниками города — в плен никого не брали. По окончании работ они расстреляли и всю группу евреев — «могильщиков».
Так оккупанты начали устанавливать в Либаве свой «новый порядок». По радио читались приказы, бесконечные сообщения о «преступлениях жидов-коммунистов и чекистов», антисемитские пасквили. На улицах появились первые «зеленоповязочники»[102] — латышские фашисты, добровольцы «нового порядка».
Согласно приказу, евреям следовало явиться по месту своей старой работы. По наивности многие подчинились ему, и большинство из них в тот же день были расстреляны. Зеленоповязочники хватали людей прямо на улицах, врывались в дома, расправлялись на месте или уводили на расстрел за город. Такое «неорганизованное» уничтожение длилось примерно до 10 июля. Вероятно, в эти дни немцы предоставили Либаву местным бандитам для грабежа и расправ в награду за их сотрудничество с оккупантами.
Затем последовал приказ: всем работоспособным евреям ежедневно являться на центральную площадь у пожарного депо для распределения на различные работы. Представители немецких воинских частей приезжали на грузовых машинах и набирали нужных им специалистов или определенное количество людей для неквалифицированной работы. Работавшим тогда выдавали специальное удостоверение-пропуск, так называемый «аусвайс». Этот пропуск давал евреям хоть какую-то временную гарантию выжить, хотя позднее, во время массовых расстрелов, многих забирали на уничтожение и с «аусвайсами».
С этой поры «зеленоповязочники» стали охотиться на тех, кто не работал и не имел «аусвайса». Их вылавливали по домам и укрытиям, увозили в тюрьму или тут же расстреливали, после чего начинался разнузданный грабеж.
Поначалу нацисты убивали евреев-мужчин, способных оказать вооруженное сопротивление, затем стали методично уничтожать женщин, стариков, детей. Массовые убийства совершались по определенным дням, приуроченным к каким-либо событиям или датам. Эти массовые расстрелы получили название «акций».
С 21 по 24 июля, вероятно, по случаю годовщины установления советской власти в Латвии в 1940 году, фашиствующие латыши с одобрения своих немецких хозяев организовали подобную акцию в Либаве. В течение этих четырех дней, оцепив центральную площадь и окрестные улицы, они врывались в дома, хватали евреев и увозили на расстрел. В эти дни было уничтожено свыше тысячи человек, в основном здоровых молодых мужчин, способных оказать сопротивление. Расправиться с остальной затравленной массой — женщинами, детьми и стариками, было уже нетрудно.
Осенью 1941 года, в день Йом-Кипур, в Либаве произошла так называемая «малая акция», ставшая репетицией «большой» — декабрьской. Началась акция, как всегда, внезапно. Моментально в городе возникла паника. Шуцманы начали ловить на улицах первых попавшихся евреев, даже с «аусвайсами». Все бежали как очумелые, прятались кто где мог.
В течение часа шуцманы выловили более сотни человек, запихнули в несколько машин и увезли на расправу. Однако после этой акции родственники некоторых арестованных получили от них записки — как доказательство, что их родные якобы живы. В тот день, например, две немки принесли записку жене либавского портного Браумана, в которой тот писал, что он жив и работает на строительстве шоссе. Он просил жену не волноваться, прислать ему халу[103], шерстяные вещи и написать ответ.
Быть может, еще не успели просохнуть чернила на предсмертном письме Браумана, как пули скосили его вместе с другими, но для несчастных уцелевших такие письма давали основание надеяться, что их родные живы. Затравленные несчастные жертвы уже не способны были здраво мыслить, и письма-записки стали символом жизни — если написал, значит, жив…
О будущем тотальном уничтожении, как произошло во время «большой акции», никто, конечно, не мог подумать, предсказать или вообразить, что будут убивать без разбора детей, женщин, стариков — поголовно весь народ. Этому не хотели верить даже после 15 декабря, когда с «большой» либавской акции в морозную ночь сбежали несколько голых женщин и в страшном возбуждении, с безумным выражением на лицах, рассказали об ужасных злодеяниях нацистов, убеждая, что они сами видели, как бандиты убивали всех либавских евреев, от мала до велика, и клялись, что это все правда. Большинство сочли, что женщины помешаны, и сохранили надежду, что этого не может быть, хотя жестокая правда была слишком очевидна…
Накануне 15 декабря 1941 года местная латышская пронацистская газета «Курземес вардс»[104] напечатала приказ оккупантов, гласивший, что «ни один еврей под страхом смерти не имеет права 15 декабря покинуть свое жилище и появиться на улице». Распускались слухи, будто этот приказ был связан с прибытием на инспекцию рижского начальства — рейхскомиссара Лозе[105], который, как говорили, доложил уже в Берлин, что город Либава — «юденфрай», т. е. «очищен от евреев». Это объясняло, почему евреи не должны появляться на улицах, мозолить немцам глаза, а должны скрываться по своим щелям. Обреченные попрятались по погребам, сараям, чердакам. Во всем чувствовалось приближение катастрофы, все предвещало зловещую акцию, царила гнетущая атмосфера «дике люфт» — тяжелого воздуха.
Хотя некоторые евреи и были заранее предупреждены своими латышскими знакомыми и доброжелателями о готовящейся акции, они были бессильны что-либо изменить или предотвратить, лишь немногим удалось на некоторое время где-то укрыться.
С раннего утра 15 декабря группы шуцманов-айзсаргов с длинными списками ходили из дома в дом, выгоняя поголовно всех евреев на улицы и формируя длинную колонну для убийства. Дети и даже грудные младенцы были поименно скрупулезно внесены в списки наравне со взрослыми, с указанием фамилии, имени, отчества, точной даты и места рождения. Было что-то страшное в этой холодной немецкой пунктуальности, в лаконичном эсэсовском приказе о «переселении всех евреев в трудовой лагерь». Спасением был лишь аусвайс, выданный или подтвержденный в СС — СД, и то по усмотрению полицаев. На всю Либаву таких завизированных аусвайсов было выдано всего 350.
После нескольких минут, отведенных на сборы, семью бесцеремонно выбрасывали из жилища на улицу в морозную стужу, строиться в длинный черед. Стояли плач и стон, но никто не молил о пощаде. Попадались, однако, и «галантные» убийцы, или «интеллигенты», которые выносили на руках малышей, неспособных самостоятельно передвигаться, или вежливо помогали выйти на крыльцо и на улицу беспомощным старикам и старушкам, чтобы совершить свой последний путь к заранее заготовленным песчаным ямам в Шкеде, на берегу залива[106].
И вот итог трагедии в цифрах. К приходу немцев в Либаве насчитывалось 10 тысяч евреев. 1 июля 1942 года в гетто вошли 800 человек, войну пережили лишь 100. Погибло 99 % еврейского населения, спасся всего 1 из 100! Таков трагический «рекорд» Либавы среди других оккупированных нацистами крупных городов Восточной Европы.
Рига, 1965–1966 года