Трёхлитровая банка пива, упрятанная в спортивную сумку, медленно раскачивалась на длинной бельевой верёвке вдоль кирпичной стены трёхэтажного здания похожего на самую обычную школу. Это в каком-то роде и была школа, школа олимпийского резерва, которая именовалась спортивным интернатом №62. Дело в том, что Кондрашин не нашёл ничего лучше, чем поселить меня в комнату с юными спартаковцами, Таракановым, Белостенным, Капустиным и Ермолинским. Правда, он оговорился, что это всего на неделю другую. А дальше со мной либо распрощаются, либо возьмут в основную обойму лучшей баскетбольной дружины города Ленинграда.

И в первый же вечер я со своими новыми соседями решил отметить моё новоселье. Но тут оказалось, что пронести через вахту какие-то жалкие три трёхлитровые банки разливного пива не представляется возможным. 50-летний вахтёр дядя Коля строго-настрого мне наказал соблюдать дисциплину и порядок на вверенной ему территории спортинтерната, где на первых двух этажах юные спортсмены учились, а на третьем жили. Это немного позже для данного заведения построят отдельное общежитие, где такой проблемы уже не будет, главное не напиваться и не буянить.

Поэтому первая трёхлитровочка болталась между первым и вторым этажом, рискуя разбиться и залить липким пенным напитком хорошую спортивную сумку.

— Опускай! — рявкнул я Саше Белостенному, который эту банку поднимал в комнату нашего третьего этажа. — Опускай, говорю, иначе разобьём.

— Просто сегодня ветер сильный, — пробурчал 17-летний Сергей Тараканов.

Как играл Тараканов в 80-е годы я видел, когда просматривал легендарные матчи между «Жальгирисом» и ЦСКА. Классная тогда у них вышла заруба. И заматеревший 27-летний Сергей тогда производил впечатление серьёзного и уверенного в себе мастера с отличным средним броском. Сейчас же Тарик, как его звали одноклубники, являлся обычным молодым разгильдяем. Справедливости ради надо заметить, что его интеллигентное воспитание нет-нет да и давало о себе знать. А ещё навесная полка над его кроватью была набита неплохими книгами за авторством: Хемингуэя, Булгакова, Ремарка, Драйзера, Ильфа и Петрова.

— Ветер с моря дул, ветер с моря дул, — пропел я, почесав затылок. — Нагонял беду, нагонял беду.

— И что теперь будем делать? — обиженным голосом произнёс ещё один 16-летний оболтус Гена Капустин.

— Нужна вторая верёвка, — ответил я. — Белый будет банку с пивом поднимать в верх, а мы её снизу страховать за счёт натяжения этой второй верёвки.

Под Белым я имел в виду не бандита Сашу Белого из печально известного сериала «Бригада», а Сашу Белостенного, которому в его 16 лет в Киеве уже предлагали свою однокомнатную квартиру. Но Белый пока ещё думал и уже дважды отказал шустрым «покупателям» из стана киевского «Строителя».

— Ермо, бросай ещё одну верёвку! — гаркнул Гена Капустин своему товарищу Саше Ермолинскому.

Из всей этой компании я ничего не знал только об этом игроке. Где-то в баскетбольных кругах похожая фамилия звучала, но где — я вспомнить никак не мог. Между тем данные у него были превосходные: 205-сантиметровый рост, к которому прилагалось неплохое спортивное телосложение. Однако высокий рост в баскетболе далеко не самое главное. Без хорошей координации движений, которой многие высокие люди не славятся, в этой лучшей игре с мячом делать нечего.

— Сейчас, мужики! — крикнул нам Саша Ермолинский.

— Чую, засыплемся мы с этим пивом, — простонал Сергей Тараканов.

— Тогда уже обольёмся, — захихикал Гена Капустин. — Кстати, ты, Майк, в курсе, что завтра Кондрашин пригласил на тренировку основной команды всю нашу пятёрку?

— А обычно как вы тренируетесь? — удивился я, предполагая, что талантливую молодёжь главный тренер просто обязан допускать на тренировки с основным составом.

— Здесь в спортзале под руководством Анатолия Иосифовича Штейнбока, — хмыкнул Тараканов.

— Слушайте, мужики, а ведь это просто замечательно, — от удовольствия я потер своими огромными ладонями. — Значит Кондрашин хочет, чтобы мы его основную пятёрку взяли и расчихвостили. Ибо конкуренция — это двигатель спортивного прогресса.

— Аха, их кажется расчихвостишь, — пробурчал Капустин. — Если они начнут проигрывать, то они нас поломают.

— Не поломают, если будем играть с умом, — криво усмехнулся я и вспомнил как на первенство Выборга играл против таких «кабанов», которым самое место не на баскетбольной площадке, а на поле для регби или американского футбола. — Возможно, кого-то из вас Кондрашин всерьёз присматривает для основной команды.

— Тебя он присматривает, — ревниво проворчал Тараканов.

И тут же Белостенный с Ермолинским нам скинули вторую верёвку вниз. После чего подъём трёхлитровых банок пива на третий этаж пошёл гораздо веселее. Теперь сумка практически не раскачивалась. А если вдруг дул сильный порывистый ветер с Невы, то мы спокойно контролировали амплитуду раскачивания драгоценного пенного напитка. Ну а Белостенный буквально играючи поднимал эти банки наверх. К слову сказать, я слышал такую теорию, что если человек трёхлитровую банку берёт двумя руками, то он точно не баскетболист.

А вот на вахте ко мне, Капустину и Тараканову вновь прицепился угрюмый ворчун дядя Коля:

— Чего шастаете? Поздно уже! Здесь вам не Невский проспект. По шее хотите получить от местной шпаны?

— Николай Васильевич, а вам не приходило в голову, что мы специально вышли, чтобы местную шпану призвать к порядку? — хмыкнул я.

— Если не мы, то кто? — поддакнул длинный, но худосочный Серёжа Тараканов.

— Молодые ещё, глупые, по башке как следует пока не получали, — закряхтел вахтёр. — Учтите, если вдруг сунетесь в женское крыло, то я живо сообщу куда надо.

— За кого вы нас принимаете? — я скорчил серьёзную физиономию. — Вы лучше сообщите куда следует, что баскетболистам в обед не докладывают мяса.

— Да, — пискнул Гена Капустин. — Вот нам и приходиться тушёнку готовить перед сном.

Он показал вахтёру авоську с продуктами, где кроме трёх банок свиной тушёнки имелся хлеб и две пачки макарон.

— А ну-ка выворачивайте карманы, — увидев продукты, заволновался 50-летний битый жизнью мужик. — Я же предупреждал, что со спиртным в интернат нельзя!

— Обыск, дядя Коля, унижает человеческое достоинство, — пробормотал интеллигент Тараканов.

— Разговорчики в строю!!! — зарычал вахтёр.

После чего мы спокойно и добровольно вывернули все карманы. Тем более трехлитровые банки с пенным напитком уже стояли в нашей комнате и здесь на вахте нам прятать было просто нечего.

* * *

Комната юных баскетболистов «Спартака», где мне предстояло прожить минимум неделю, представляла собой жалкое зрелище: шесть кроватей в два ряда, столько же персональных тумбочек и стульев, один большой стол и один тесный бельевой шкаф. Поэтому вещи парней валялись где только можно — и под кроватями, а на шкафу и на единственном не занятом ложе «для почётных гостей». Персидских ковров на полу, увы, не наблюдалось, зато на стенах вместо обоев кто-то наклеил несколько журнальных вырезок, с коих взирали красивые девушки и баскетбольные звёзды. И это хоть как-то скрашивало унылые больничные серые стены.

— Дааа, хоромы-то тесные, — усмехнулся я, помешивая отварные макароны с тушёнкой в большой сковороде, что стояла на электроплитке.

— Да уж, не царские палаты, — угрюмо буркнул Саша Белостенный, которому я до приготовления закуски не разрешал открыть вожделенный пенный напиток.

— Ну можно уже? — пискнул Гена Капустин.

Ему, как разыгрывающему защитнику, была простительна некая торопливость в действиях. Ибо на таких парнях, как Гена, шустрых и невысоких, лежала важная задача — разгонять атаки своей баскетбольной команды. А также именно он должен был первым бежать в быструю контратаку.

— Ещё пару сек и будет готово, — важно произнёс я, так как являлся здесь самым старшим. — Вот теперь можно и разлить по кружечке. И давайте без фанатизма, у нас завтра, между прочим, важная игра.

— Давно бы так, — пробубнил Белый и, достав первую банку из-под кровати, быстро отодрал капроновую крышку, затем плеснул в свою кружку и сам же сделал несколько жадных глотков. — Кислища, — с довольным лицом пропел Белостенный, вызвав гогот Капустина, Тараканова и Ермолинского.

— Ермолинский, а тебе сколько лет, я что-то в прошлый раз не расслышал? — спросил я пока мои новые товарищи разливали это пенное пиво по нашим железным кружкам, по очереди сжимая трехлитровую банку одной рукой.

— В ноябре шестнадцать, — хмыкнул он.

— Непорядок, — пророкотал я. — Давай с тобой договоримся следующим образом, выпиваешь за компанию четверть литра, и дальше переходишь на чай с булочками. Ду ю андэстэнд? Всё понял?

— Правильно, — поддержал меня Серёжа Тараканов. — Тебе, Ермо, пить ещё рано. Вот получишь паспорт, тогда пей сколько влезет.

— Хоть пьяным на улице валяйся, никто тебе и плохого слова не скажет, — захохотал Белый и тут же предложил дрябнуть за завтрашнюю победу.

Но прежде я расставил кружки на развёрнутом «Советском спорте». И в данную секунду предложил парням представить, что газета — это баскетбольный паркет, а кружки — это мы, баскетболисты.

— Смотрите сюда, — произнёс я. — Белый и Ермо, как самые высокие из нас, занимают место на «усах» около нашего щита и во время обороны никуда в поле не бегают. Ваша работа: вовремя поставить блок-шот и вовремя смахнуть мяч на периметр. И если одного из вас соперник за счёт массы тела будет продавливать спиной, то второй обязательно приходит ему на помощь. А я, Тарик и Капуста на периметре действуем по игроку и при случае убегаем в быстрые отрывы. Правда, против здоровых мужиков играть физически тяжело. Я это по себе знаю. Поэтому если кто-то «помрёт», то не стесняйтесь в этом признаться. Мы тогда в позиционном нападении, начнём держать мяч все 30 секунд и постепенно восстановим силы. И ничего нам основная пятёрка «Спартака» не сделает.

— Если ты издалека будешь попадать так же, как в субботу, то они и так ничего не сделают, — хмыкнул Тараканов.

— Ну не скажи, Тарик, — помотал головой Белостенный. — В субботу на паркете не было самых лучших: Белова, Макеева и Арзамаскова.

— Кстати, у Зямы первоклассный бросок, — поддакнул Капустин, имея в виду Владимира Арзамаскова.

«Зяма-Зяма? — задумался я, вспоминая, что о нём слышал или читал. — В 80-х годах об этом баскетболисте никто ничего не писал. В 90-е тем более. А в 70-е он, кажется, погорел на таможне, пытаясь вывезти за границу иконы. Хотя нет! Это же Александр Белов с иконами вляпался! Кстати, иконы-то были самыми простенькими, обычный малоценный ширпотреб. Белова тупо подставили. А подставил его именно Арзамасков. Следовательно нехороший он человек и с ним надо быть на чеку».

— Ну что выпили уже⁈ — загудел Белый.

— Давай, мужики, за баскетбол, — кивнул я.

И только мы смочили губы в горьковатом местном разливном пиве, как в дверь кто-то постучал.

— Дядя Коля, — прошептал Тараканов, и мы быстро принялись прятать пиво, а вместо него на стол полетели школьные учебники и тетради.

К дверям же очень медленным степенным шагом направился Саша Ермолинский. Однако к нашему облегчению на пороге появился не местный страж порядка, дядя Коля, а три миловидные грации, стройные и высокие девчонки. «Либо баскетболистки, либо из волейбольного класса», — отметил я про себя, так как все милые барышни были выше 170-и сантиметров, но ниже 180-и.

— Здравствуйте, мальчики, — поздоровалась самая симпатичная из подружек, круглолицая и рыжеволосая девушка. Она своим лицом мне напомнила красавицу из русских народных сказок.

— Здравствуйте, девочки, — поздоровался я, когда они вошли в нашу комнату, словно к себе домой.

— Слух прошёл, что вы пиво пьёте? А ещё у вас появился новенький, — сказала вторая девушка, у которой на лице я заметил явные следы косметики.

В отличии от неё две другие барышни ограничились только помадой. Эта вторая девушка имела длинные черные волосы, которые в данный момент лежали волнами, после завивки. Третья барышня, блондинка с короткой причёской под мальчика, откровенно меня стеснялась и не произнесла ни слова.

— Если быть точнее, то я — не новенький, я — старенький, — хохотнул я. — Меня зовут — Майк. И мне уже страшно сказать — двадцать эээиии один год.

— А ещё мы пьём не пиво, а специальную настойку на травах, дабы расслабить забитые на тренировках мышцы, — сказал Тараканов и показал свою невыдающуюся бицуху.

Девчонки дружно захохотали и потребовали, чтобы им тоже налили несколько капель нашей волшебной настойки. Ибо у них тоже после тренировки мышцы забились. Ну и между делом они представились: рыженькая русская красавица назвалась Машей, черноволосая — Оксаной, а блондинка-скромница сказала, что её зовут Лена.

— Белый, разливай, — скомандовал Гена Капустин.

Однако потом парни покосились в мою сторону и я, кивнув головой, дал добро на разлив этого слабоалкогольного пенного напитка, от которого максимум что может быть — только шум в голове. Если, конечно, не мешать его с чем-то более серьёзным и крепким.

— Тарик, а сыграй нам что-нибудь на гитаре, — попросили девчонки, сделав по несколько глотков и закусив нашими макаронами с тушёнкой.

И я только сейчас заметил, что на шкафу с грудой разных других вещей лежит и акустическая гитара.

— Палец болит, — смущённо пробубнил Тараканов.

«При мне петь не хочет, — догадался я. — Приревновал, бедняга, к кому-то из девчонок. Хотя нет. Просто Тараканову уже 17 лет и ему пора пробиваться в основу. А если Кондрашин возьмёт в „Спартак“ меня, то я этому талантливому парню „перекрою кислород“. Мы ведь, по сути, игроки одной позиции: мы оба атакующие защитники. Для лёгкого форварда Тараканову массы и физической мощи не хватает. Он её наберёт не раньше, чем через год-другой. Можно, конечно, переделать меня в разыгрывающего защитника. Но Кондрашин вряд ли на это пойдёт, так как гонять с мячом своего снайпера — это глупо и расточительно. Либо был ещё один вариант, когда я и Тараканов в основную пятёрку вписываемся, а на лавку садится Владимир Арзамасков. Тогда первая пятёрка „Спартака“ выглядела бы так: центровой Александр Белов, форварды — я и Андрей Макеев, защитники — Сергей Тараканов и Александр Большаков».

— А давайте я что-нибудь сбацаю, — предложил я, когда от пива чуть-чуть зашумело в моих головных извилинах. — Сразу предупреждаю, что голос у меня как труба, а слух своеобразный, то есть практически никакой, — протараторил я, доставая гитару и сдувая с неё пыль.

Сразу было видно, что на культурную жизнь в интернате у парней явно не хватало сил. Зато у меня в данную секунду их было предостаточно. Оставалось только решить, что исполнить, чтобы не запалиться? Я пару раз провёл по струнам и решил спеть очень древнюю песню, которую один парень любил исполнять в нашей университетской компании. Не сказать, что мы в универе были друзья не разлей вода. Так собирались несколько раз пиво попить, да обсудить разные учебные дела, которые ограничивались тем, чтобы решить — кому из «преподов» дать взятку, дабы всей группе поставили зачёты автоматом?

— Песня из вашего времени и она называется — «Мой друг художник и поэт», — сказал я и, мысленно обзывав себя идиотом, быстро исправился. — В том смысле, что наша песня, современная. Кхе-кхе.

Мой друг — художник и поэт,

В дождливый вечер на стекле,

Мою любовь нарисовал,

Открыв мне чудо на земле…

«Странно, почему никто не подпевает? — пронеслось в моей голове, когда парни и девчонки уставились на меня как на инопланетянина. — Неужели я год перепутал? Вроде песня из середины 70-х? Ладно, как всегда, что-нибудь совру. В последние дни мне к этому не привыкать».

И время как вода текло,

И было мне всегда тепло,

Когда в дождливый вечер я

Смотрел в оконное стекло…

«Ой как девочки расчувствовались, — улыбнулся я про себя. — Прямо глаза на мокром месте. Кстати, нашим девчонкам из моего 2018-го песня тоже неплохо заходила. И вообще мы мало чем отличаемся. Хотя Хемингуэя в моём времени особенно никто не читал». Я скользнул глазами по книжной полке Сергея Тараканова и мысленно отметил, что я вполне сносно пою, когда не ору во всё горло, как пьяный грузчик.

А может быть разбить окно

И окунуться в мир иной,

Где, солнечный рисуя свет,

Живет художник и поэт?

Я медленно провёл по струнам, взяв последний аккорд и сказал, что дальше идёт длинный инструментальный проигрыш, который мне не под силу.

— Хорошая песня, — захлюпала носиком рыжеволосая красавица Маша. — Только очень грустная.

— Классные слова, — пробурчал Сергей Тараканов: «Рисунок тает на стекле, / Его спасти надежды нет, / Но как же мне раскрасить вновь / В цвет радости мою любовь?».

Саша Белостенный тоже пригорюнился и, молча разлив по кружкам остатки пива, пророкотал:

— Давай, Майк, лучше что-нибудь весёлое. И так на душе тяжело.

И почти все, кроме интеллигента Тараканова, его поддержали. Оказывается, здесь у всех на сердце было неспокойно: возьмут в основной состав или нет. Пробьёшься в молодёжную сборную или вместо тебя туда попадёт твой товарищ. Или ещё хуже — вдруг случайная травма и вообще прощай спортивная карьера и жизнь надо начинать заново. Как-то поступать в институт или идти работать на фабрику или завод. А ведь ты полжизни только и делал, что тренировался и выступал на соревнованиях разного уровня. Для юной психики крах спортивных надежд и мечтаний — это серьёзное испытание.

— Тогда песенка про баскетболиста, — усмехался я и, ударив по струнам, заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как-то вдруг, вне графика, случилося несчастье…

— Подожди-подожди, — вмешался Белостенный. — Это же песня Высоцкого про Африку? Причём здесь баскетбол?

— Ты, Белый, просто не шаришь! — загоготал Гена Капустин. — Потому что жираф большой, ему видней!

И тут в двери опять кто-то постучал. Все разом умолкли и конечно же перепугались.

— Девчонки в шкаф, банки из-под пива под кровать, давай обратно учебники, — полушепотом скомандовал я.

И всё в комнате пришло в единой движение, как на спортивной площадке, когда всё решают секунды и мгновения. Поэтому, как только на пороге появился вахтёр дядя Коля мы напоминали примерных комсомольцев на очередной политинформации. Белый и Ермо с газетой. Тарик и Капуста с книжками. Ну а я так и остался с гитарой, на которой наигрывал мелодию — «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“».

— Чем вы тут занимаетесь? — проскрежетал дядя Коля.

— Уроки учим, — соврал Тараканов и показал учебник по алгебре за седьмой класс.

— И песни поём про баскетбол, — поддакнул я и, снова ударив по срунам, заголосил:

Тут поднялся галдеж и лай,

И только старый попугай

Громко крикнул из ветвей:

Жираф большооой, ему видней!

— Ча-ча-ча! — выдохнул я, отставив гитару в сторону.

Услышав песню Высоцкого, дядя Коля невольно улыбнулся. Но потом всё равно скорчил строгое лицо и пророкотал:

— Учтите застукаю вас с девочками. Вылетите из училища пулей. Кхе-кхе. Правильно. Лучше учите уроки.

«Вот что значит творчество Владимира Семёновича, — подумал я, когда вахтёр закрыл дверь и пошёл дальше по коридору. — И с дедом мне его песни помогли свети дружбу, и с вахтёром дядей Колей нормальные отношения наладить. Искусство — это страшная сила».

— Всё, девчонки, можно выходить, — сказал я. — И давайте пить чай. От этого пива всё равно никакого толка.