Частный сектор города Выборга, где я проживал с самого детства располагался в живописном месте на берегу Баннова залива. От моего дома до филиала РГПУ было ровно две минуты ходьбы, а до парка Монрепо, где можно было всласть покупаться и позагорать ровно три. Только до школы приходилось пробегать около трёх километров мимо готического Выборгского замка, что всегда мной воспринималось, как бодрящая утренняя зарядка. Поэтому до определённого возраста я себя считал самым счастливым человеком на свете. Правда, случалось, что кое-кто шептался, дескать я — бедная сиротка, живу без родительской заботы. Вот только это было совсем не так.

Маму, которая умерла через год после моего рождения я никогда не помнил. Отца же я не только ни помнил, но и не знал. И для меня домашнего тепла и уюта, а также воспитания, что давали бабушка, Полина Никаноровна, и дедушка, Григорий Фадеевич, хватало с головой. Бабуля требовала, чтобы я побольше читал и подсовывала мне книжки про приключения и путешествия. А дед вбил себе в голову, что из меня может получиться хороший музыкант. Из-за чего лет с шести заставлял меня тренькать на гитаре и раздувать меха тяжеленного аккордеона. И только через год до него дошло, что из меня музыкант, как из коровьего навоза пуля. Гитару я худо-бедно освоил, а аккордеон мне так и не покорился. А ещё деда сильно расстроил тот факт, что музыкальный слух у меня несколько своеобразный, то есть практически никакой.

В отличие от меня он аккордеоном владел виртуозно. Любую мелодию за пару минут подбирал на слух. И голос у него был отменный. Он часто повторял, что если бы не тяжёлое послевоенное время, то непременно пошёл бы в артисты, а не на железную дорогу. Зато дед удачно женился и прожил с бабушкой душа в душу до самой своей смерти.

«Кстати, если сегодня 4-е октября, то через три дня родится моя мама, — подумал я, уже в сумерках подходя к родному дому. — Значит бабушка, Полина Никаноровна, сейчас в больнице. И это очень хорошо. Так как деда я ещё как-то смогу убедить, что я — его родственник. А вот бабушку вряд ли. Бабуля у меня из дворянского рода и её родителям после революции пришлось, прямо скажем, несладко. Они чуть ли не каждый день боялись, что их происхождение раскроют и упрячут во глубину сибирских руд. И эта врождённая подозрительность передалась и моей родной бабушке. Дед же у меня человек простой. Если что не так, то обязательно схватиться за топор. Ну а если он почувствует, что я не вру, то отдаст и последнюю рубашку».

— Была не была, — тяжело вздохнул я перед калиткой своего «родового гнезда» и нажал на кнопку звонка.

Во дворе тут же заблажил цепной пёс Тузик, которого я видел на старых дедовских фотографиях. Потом хлопнула дверь придомовой пристройки. И наконец на завалинку вышел заспанный дед. Он скорее всего отсыпался после ночной сменой на железной дороге. Точнее говоря, не дед, а 30-летний широкоплечий мужчина, который только-только готовился стать отцом.

— Кто? — спросил он.

— Можно войти в дом? — ответил я, не вдаваясь в конкретику. — Я из администрации. По поручению.

— Какое ещё поручение?

«Какое? — хмыкнул я про себя. — Да никакое! Это я так ляпнул, чтобы завести непринуждённый разговор».

— В администрации озаботились жилищными условиями жителей города, — нагло соврал я. — У вас есть какие-то пожелания? Может вам надо газ провести?

— Газ? — обрадовался дед и расплылся в доброжелательной улыбке. — Проходи, дорогой, проходи, — сказал он и запер пса Тузика в будку, чтобы тот перестал гавкать и случайно меня не покусал. — Что-то у тебя лицо какое-то знакомое, мы где-то встречались? — спросил он, пропуская меня в дом.

— Обязательно встречались, Григорий Фадеевич, — весело ответил я. — На железной дороге. Кстати, меня зовут Михаил Григорьевич, — я пожал руку деду в полутёмном помещении придомовой пристройки.

А когда вошёл в дом, то чуть не прослезился, настолько здесь всё было похожим на обстановку моего беззаботного детства. Капитальный ремонт дед сделает только незадолго до своей смерти в 2013-ом году.

— Чай или что-то посерьёзней? — спросил он и, не дожидаясь ответа, поставил чайник на электроплиту.

— Чай, — кивнул я, снимая обувь. — А то я сегодня после игры четыре порции пельменей уработал, а попить купил лишь один стакан компота. Теперь жажда одолевает.

— Что за игра? Кто с кем?

— Да так, чемпионат Ленинграда по баскетболу, — отмахнулся я и, положив свою сумку с формой около дверей, проследовал в большую комнату.

А там на стене в аккуратных рамочках висели десятки фотографий наших родственников: прадедушки и прабабушки в потешных сарафанах, а также мой дядя Михаил в форме пограничника на фоне каких-то гор, не то Кавказ, не то Средняя Азия.

— Григорий Фадеевич, а где служил ваш младший брат? — спросил я, разглядывая снимки и не поворачиваясь к деду лицом.

— Это Тянь-Шань, застава «Нарынкол», — ответил дед и тут я посмотрел прямо на него. — Свят-свят, — начал креститься он, увидев, что я и дядя Миша похожи как братья-близнецы. — А из какой вы пришли администрации? — пролепетал он, покосившись на топор, что, как назло, лежал в углу большой комнаты.

«Что за привычка держать топор в доме? Есть сарай, есть сени в конце-то концов!» — с грустью подумал я, затем выдавил из себя добродушную улыбку и спокойным голосом произнёс:

— Прошу, давайте обойдёмся без топора.

Однако в ту же секунду дед, точнее говоря 30-летний здоровый и широкоплечий мужик, прыгнул в угол и схватил инструмент для колки дров в свою крепкую мозолистую руку.

— Не подходи, зашибу, — прошипел он, тряся инструментом в руках, словно Чингачгук — Большой Змей индейским томагавков.

— Тогда уже не зашибу, а зарублю, — поправил я деда. — Умоляю, давайте поговорим спокойно. Это конечно звучит дико и невероятно, но я — твой внук, Михаил Григорьевич Юрьев, из будущего.

Увы, но мой родной дедуля эту невероятную правду воспринял, как самую правдивую ложь. И тут же метнул свой «томагавк», целя в мою драгоценную голову. И только спортивная закалка мне позволила вовремя увернуться от смертоносного броска. За моей спиной что-то разбилось и грохнулось на пол, поэтому я закричал как можно громче:

— Дед! Да давай же спокойно поговорим! Я всё могу объяснить и доказать!

— Зашибу, сука! — прорычал он и схватил в руку здоровенное березовое полено.

— Через три дня родится моя мама, Анастасия Григорьевна, а я появлюсь на свет в 1998-ом году! И не моя вина, что я случайно провалился в ваш 1975-ый год! Давай же поговорим без поленьев и топора.

— Какая мама родится? Какой 1998-ой год? Этого не может быть, — пролепетал мой дедуля и грохнулся в обморок.

— Ху, — выдохнул я. — Можно сказать, что первое знакомство с роднёй прошло в тёплой и дружеской атмосфере. Пусть лучше дед полежит в обмороке, чем я с проломленным черепом в морге.

Затем я поднял деда с пола и перенёс его на старенький деревянный диван. И только тогда подумал, что на кухне выкипает чайник.

* * *

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — проворчал мой родной дедуля, когда спустя полчаса мы всё же присели за стол переговоров. К этому моменту я заварил чай, пожарил яичницу и нарезал бутерброды с настоящим сливочным маслом.

— Сам знаю, что не может быть, — кивнул я, уплетая поджаренные на топлёном сале яйца. — Я ехал на электричке из Выборга в Питер. Уснул. Очнулся, а на дворе 1975-ый год. И сейчас пока я буду искать дорогу обратно, мне нужны документы покойного дяди Миши. Мне без них одна дорога — в дурдом.

Услышав про дурдом, дед опять потянулся одной рукой к топору, что в данную секунду лежал на столе.

— Да отстань ты от этого топора, — пробурчал я, спрятав его под стол. — Топор — не игрушка, им можно и насмерть зарубить. Я ведь не прошу документы навсегда. Разберусь, как обратно сигануть, и оправлю документы почтой. Ну посмотри ещё раз, как мы с дядей Мишей похожи. Это же не просто так? Генетика.

— Допустим, что я тебе поверил, — проворчал он. — А чем ты будешь здесь заниматься, пока ищешь дорогу назад? Кто тебя будет в нашем 75-ом году кормить и поить?

— Вкусно, — пробурчал я, дожевав яичницу. — Чем буду заниматься? Буду играть за «Спартак».

— За московский?

— Почему за московский? — усмехнулся я. — За наш, ленинградский. Меня сегодня сам Кондрашин пригласил в свою баскетбольную команду. Мне пообещали общежитие, талоны на питание и зарплату.

— Бред, — заворчал мой дед и снова встал из-за стола. — Теперь послушай меня внимательно, аферюга. Не знаю на кого ты там похож? Поэтому проваливай к чёртовой матери, пока я в милицию не позвонил! У Кондрашина лучшая баскетбольная команда в стране! Они — чемпионы! Ты-то к ней какое имеешь отношение?

— Имею и самое прямое, — я тоже встал из-за стола. — Потому что ты мне повесишь в нашем дворе баскетбольное кольцо и научишь бросать в него мяч. У меня можно сказать — золотая рука. Видел бы ты, как я сегодня против ленинградского «Спартака» сыграл. Я там целое представление устроил.

— А ещё чему я тебя в детстве буду учить? — проревел мой родной дедуля и опять схватился за полено.

«Ёкэлэмэнэ, — мысленно выругался я. — Опять двадцать пять! Бабушка и та бы мне уже поверила. Что же мне ещё такое сказать или показать?». Я покосился на старую потёртую гитару, что висела на стене и мысленно захохотал.

— Ты решишь, что я смогу стать великим музыкантом, — усмехнулся я, затем сделал пару шагов к инструменту, снял с толстого гвоздя эту видавшую виды «бандуру» и провёл по струнам. — Это первая песня, которую я выучил под твоим строгим контролем. Кхе-кхе, — прокашлялся я и заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как-то вдруг, вне графика, случилося несчастье.

Слон сказал, не разобрав: — видно быть потопу.

В общем так: один жираф влюбился в антилопу.

— Ну как? — выдохнул я, оттарабанив куплет из песни «Что случилось в Африке». Почему-то именно она нравилась деду больше всего. И редкое застолье с коллегами по работе обходилось без исполнения этой композиции Высоцкого про жёлтую жаркую Африку.

— Это самое худшее исполнение Владимира Семёновича, которое я когда-либо слышал, — улыбнулся дед и положил полено на место. — Но ты знаешь, теперь я тебе верю. У моего брата, Михаила, тоже слухе не было, зато голос звучал, как труба. А Миша точно в болоте утонул?

— Через год должны найти его корзину и армейскую зажигалку, — кивнул я и вернул гитару на место. — Приехал бы я сюда на месяц раньше, то спасли бы дядю Мишу. Но человек предполагает, а судьба располагает.

— До сих пор себя корю, что брату не помог, — дедуля присел обратно за стол. — В тот день я наговорил ему много лишнего. Пьяницей обозвал, бездельником. Стало быть, теперь помочь тебе — это моя святая обязанность. Только я всё равно не пойму, как это можно в электричке переехать из одного времени в другое?

— Я и сам не пойму, — тяжело вздохнул я.

* * *

На следующий день, в воскресное туманное утро, я и мой 30-летний дед уже прощались, как хорошие друзья. Полночи мы проговорили. Я ему рассказал о будущем, он мне поведал о том, как жить здесь в прошлом. Известие о развале СССР мой дед воспринял как-то покойно. Он заявил, что Римская империя тоже распалась, так как населявшие её народы были слишком разными по культуре и менталитету. И то, что коммунизм не наступит — это тоже правильно. Для такого общества человек должен морально созреть и дорасти. И на этот рост может уйти не одна сотня лет. Потом мы выпили по 50 грамм за встречу и ещё какое-то время горланили его любимые песни Высоцкого.

Уже прощаясь, я пообещал, что приеду в гости где-нибудь после нового года, чтобы хоть как-то объяснить соседям мой сильно изменившийся рост. Кстати, такое иногда случается, что люди даже после 20-и лет резко вытягиваются в росте. Это конечно патология, которая возникает из-за проблем с гипофизом. Зато для соседей такая версия прозвучит вполне правдоподобно. Что касается заявления в милиции о пропаже моего дяди, то дедушка его сегодня же заберёт и расскажет всем, что Михаил взялся за голову, бросил пить и уехал в Ленинград.

Пока же я шагал на электричку мимо Выборгского замка и нёс в сумке полный комплект документов, начиная от свидетельства о рождении и заканчивая военным билетом. И теперь я являлся Михаилом Фадеевичем Юрьевым 1954-го года рождения, не женатым, не судимым и не имеющим родственников за рубежом. Кроме документов дед мне дал 50 рублей на первое время, потом где-то раздобыл тёплый свитер и вполне приличный плащ примерно моего размера. Ибо в джинсовой куртке в начале октября ходить было откровенно холодно.

А на перроне Выборгского вокзала к этому моменту уже столпилась целая армия горожан, которая везла на ленинградский Сытный рынок всевозможный товар. Рыночная экономика, отрицаемая советским правительством, никуда не делась, да и не могла деться. С незапамятных времён люди что-то собирали, мастерили и выращивали, а потом всё это продавали на рынках и ярмарках. Но в чью-то больную голову вдруг втемяшилось, что данное занятие является спекуляцией, которое способствует накоплению капитала и моральному разложению общества.

По этой странной логике получалось, что если ты работаешь на государство, то молодец, а если вдруг вкалываешь на себя, то ты — враг рода человеческого. А когда тебе потом от государства назначали грошовую пенсию, так как для него пенсионер — это всё равно, что нахлебник, тогда ты кто — враг, молодец или просто доверчивый и наивный гражданин? Да и потом — что такое государство? Это множество богатых и счастливых людей, объединённых территорией и едиными законами или группа чиновников высшего уровня, для которых граждане — это расходный человеческий материал, который должны лечь костьми ради хотелок управляющей элиты? Не знаю кто как, но лично я расходным человеческим материалом быть не желал.

— Привет, Миха! — вдруг выскочил на меня какой-то мужик с перекошенным и опухшим от продолжительного пьянства лицом. — Ты где пропал? Сказывали, что в болоте утоп?

— Да нет, не было никакого болота, — смутился я, затем втянул голову в плечи и чуть-чуть подприсел, чтобы казаться немного ниже. — Это брательник придумал, чтобы дружки от меня отцепились. В Ленинграде я осел. Теперь учусь, работаю и играю в баскетбол.

— Какой ещё баскетбол? — хрипло захохотал мужик. — Совсем головой треснулся? Кстати, ты мне три рубля должен. Гони трюльник!

— Не ори, не на базаре, — прошипел я. Потом порылся в плаще и выудил из него рубль с мелочью. — Вот тебе рубль. И чтоб я тебя рядом с собой больше не видел. Я с пьянкой завязал. Понял?

— Нехороший ты человек, Миха, — проскрежетал какой-то знакомый моего дядьки. — Каким был жилой, таким и остался.

Однако деньги он взял и в хорошем темпе посеменил в привокзальный буфет. Мне же пришлось задрать воротник повыше и присесть на самую крайнюю скамейку, чтобы меня ещё кто-то случайно не узнал.

«Вот и всё, дядя Миша, теперь ты снова живой, — мысленно усмехнулся я. — Завтра весь Выборг будет в курсе, что ты переехал в город на Неве. Извини если что не так. Но вот что я тебе точно пообещаю — имя твоё на баскетбольном паркете как минимум не опозорю. Хотя если разобраться, то дядя Миша мне совсем не дядя, а двоюродный дед. Хотя какое это теперь имеет значение?».

И словно в ответ от двоюродного деда Миши буквально тут же прозвучал длинный гудок поезда.

* * *

По приезде в Ленинград я первым делом позвонил на квартиру Владимиру Кондрашину и чуть ли не по-военному доложил, что документы из Выборга, как и договаривались, я привёз с собой. Он в свою очередь потребовал, чтобы я подождал его в ресторане Финляндского вокзала, и чтоб никуда не ходил и ни во что не вмешивался. Причём он разговаривал со мной таким учительским тоном, словно я какой-то великовозрастный обалдуй, а не взрослый 20-лентий мужчина. Точнее уже 21-летнй мужчина. Именно столько мне исполнилось, судя по документам покойного дяди Миши.

«Даже не знаю — как мы с Кондрашиным вместе уживёмся? Мы ещё толком не познакомились, а он уже начал выносить мне мозг», — пробубнил я про себя и пошёл в ресторан, вход в который облупился до такой безобразной степени, что мне стало немного стыдно за культурную столицу Советского союза. Внутри же заведения всё было боле-менее прилично. Здесь был чистый пол из серой плитки, прямоугольные столы с бежевыми скатертями и деревянная барная стойка, за которой стояла миловидная барменша в белом халате.

— Мне пожалуйста кофе и два пирожка с мясом, — пророкотал я, сделав грудь колесом, дабы произвести на барышню благоприятное впечатление.

— С вас девяносто пять копеек, — усмехнулась девушка с чёрными волосами, повязанными в шёлковый платочек.

«Совсем цены с ума сошли, — мысленно буркнул я и протянул деньги. Затем занял место недалеко от бара и достал свежий выпуск 'Советского спорта». На первой же странице главное спортивное издание страны писало о хоккее и футболе. Кстати, в чемпионате по хоккею лидировало московского «Динамо», опережая на два очка ЦСКА и на четыре «Спартак». А футбольное сообщество обсуждало переход на систему «осень-весна». Эту систему поддерживали тренеры Виктор Маслов и Владимир Сальков. И почему-то никакой иной точки зрения в газете не напечатали. Писала газета и о баскетболе. Нашу женскую сборную поздравляли с золотыми медалями чемпионата мира в Колумбии. Редакторы даже где-то раздобыли снимок нашей женской сборной. На первом ряду с недовольным лицом сидела центровая Ульяна Семёнова. Рядом с ней смотрела куда-то в пол Татьяна Овечкина, мама будущего прославленного хоккеиста, Александра Овечкина. И ещё через одну спортсменку на снимке была отображена Александра Овчинникова подруга и будущая жена моего одноклубника Александра Белова.

— Эй, официантка, принеси нам бутылку коньяка и что-нибудь пожрать! — вдруг проорал чей-то противный голос. — Давай в темпе! Давай-давай шевелись, а то нам некогда.

Я оторвался от газеты и увидел троих неприятных субъектов, которые с самого утра уже были навеселе. Они расположились от меня через столик. Но даже отсюда до меня долетел мерзкий запах перегара. Но больше всего меня раздражал не запах, а их глумливые хари, которые помимо своей воли растягивались в отвратительных и бессмысленных улыбках.

— Я — не официантка, я — бармен. Если вам что-то надо, то подойдите сюда и закажите, — бойко ответила молоденькая барменша.

«Ой зря ты, подруга, так, — подумалось мне. — С такими бабуинами либо надо сразу договариваться, либо сразу звать милицию. Теперь без скандала не разобраться».

— Ты чё не поняла, мышь серая⁈ Быстро сюда! — заверещал ещё один мужичок 30-и или 40-ка лет от роду. В принципе им всем троим можно было дать примерно этот солидный возраст, который иногда добавляет ума, а иногда и нет.

— Товарищи, ведите себя культурно, — вдруг брякнул я и отложил газетку в сторону. К своему стыду, я бы, наверное, не стал скандалить, если бы не заметил, как привлекательная барменша пустила маленькую слезинку. — Что вы орёте, как в лесу? Не пристало серьёзным людям так грубо разговаривать с девушкой. Это должно быть стыдно и неприлично.

— Чё ты сказал? Ты чё-то попутал, мальчик⁈ — вскочил со стула один из хулиганов.

— Не видишь какие люди здесь отдыхают, сынок? Или ты совсем тупой? — наехал на меня ещё один противный тип.

«Зря я полез, — проворчал я про себя. — Но теперь отступать некуда».

— Спокойно, — сказал я и встал из-за стола. — У меня острое и хорошее зрение. И я отлично вижу, что вы — обыкновенное питерское подзаборное быдло. И вам место не в ресторане, а в зоопарке, в одной клетке с бабуинами.

— Да я тебя сейчас порву, сучонок, как тузик грелку! — взвизгнул и полетел на меня самый бойкий из этой троицы.

Остальные же, оценив мои габариты, заметно сникли. Но как говориться: «пьяному и море по колено». Поэтому не прошло и секунды, как мой хлёсткий боковой удар вырубил перового нападавшего. Он отлетел на три метра и своей спиной опрокинул два стула. Как тут же на меня бросились его дружки. Теперь я неплохо сработал левой рукой, посадив на попу второго «бабуина». И снова пробил правой, которая вдарила в челюсть как поровой молот. Поэтому последний нападавший моментально упал в обморок и беспомощно раскинул руки в разные стороны. И только тогда до пьяных хулиганов дошло, что это воскресное утро может закончиться для них в карете скрой помощи.

— Ну, всё! Мир! — прошипел тот, который познакомился лишь с моим более миролюбивым левым кулаком. — Уходим, мужики.

После этих слов двое хулиганов подхватили под руки своего третьего собрата и потопали на выход. Правда уже из проёма дверей один из них крикнул:

— Ещё встретимся, сучонок!

— Шевели копытами, пока я их коленями назад не вывернул! — пророкотал я.

— Спасибо вам, молодой человек, — сказала барменша, выйдя из-за прилавка, чтобы поднять разбросанные стулья. — Все люди, как люди. Вежливые. Обходительные. Но обязательно хотя бы раз в неделю припрутся вот такие мерзавцы и всё настроение испортят. — Девушка остановилась напротив меня и, подняв глаза верх, взвизгнула. — Ой, у вас кровь на кулаке!

— Это я, наверное, обо что-то зацепился? — потупился я и слизнул языком кровь, что выступила на правых костяшках.

— Стойте здесь, я вам сейчас обработаю рану антисептиком и сделаю перевязку, — по-деловому заявила она и убежала за прилавок.

«Куда же я денусь с подводной лодки? Мне ведь всё равно без Кондрашина уходить нельзя», — пробубнил я про себя и уселся обратно за свой столик. Барменша же вернулась меньше, чем через минуту. Она принесла с собой аптечку, помазала костяшки моей правой руки зелёнкой и стала накладывать бинт.

— А чем вы занимаетесь? Работаете или ещё учитесь? — спросила она как бы между делом.

— Не то и не другое, — улыбнулся я. — Я играю в баскетбол за ленинградский «Спартак». Точнее говоря, только буду играть. Вот зашёл подождать тренера, а тут эти «бабуины». Меня, кстати, Майк зовут. Точнее говоря — Миша.

— Хи-хи-хи, им не повезло, что вы с тренером здесь договорились о встрече, — захихикала девушка и плотно зафиксировала бинтовую повязку. — Очень приятно, Ирина. А я никогда не была на баскетболе.

— Оставьте телефон. Я вас приглашу, — произнёс я и увидел главного тренера Владимира Кондрашина.

Судя по его суровому лицу, наставник «Спартака» был чем-то буквально взбешён. Поэтому черноволосая хорошенькая чуть-чуть полноватая Ирина смущённо прокашлялась и, забрав аптечку, очень шустро переместилась обратно за барную стойку.

— Юрьев, это что такое? — пророкотал он, кивнув на мою правую руку.

— Царапина, Владимир Петрович, — я попытался перевести всё в шутку. — Пил кофе и случайно зацепился за чайную ложечку.

— Я вижу, как ты тут кофе пил, — сверкнул глазами Кондрашин, покосившись на барышню за барной стойкой. — Я же тебе говорил, чтоб ты никуда не лез и ни во что не вмешивался?

— Что, уже и поцарапаться не имею права?

— Сказано нет, значит нет, — прошипел он. — Вот чует моё сердце, Юрьев, что не будет от тебя покоя ни ночь, ни днём. Пошли, баламут.

«Как же я дальше-то буду играть под руководством такого невесёлого человека? — пробурчал я про себя, складывая газету в свою единственную сумку с формой. — Он же мне весь „мозг съест“. А ведь я ничего плохого не сделал. Наоборот, заступился за слабую девушку. Помог урезонить хулиганов. Так зачем же меня делать во всём виноватым?».

Далее я встал со стула и медленно поплёлся за Кондрашиным. И тут барменша украдкой сунула в мою ладонь салфетку с номером её телефона, а я подмигнул ей в ответ. А ещё мне подумалось, дабы найти городского сумасшедшего, который торгует билетами здесь, на Финляндском вокзале, такое знакомство пригодится.