Чудовище ревёт внизу. Звук такой громкий, что чувствую вибрацию в костях. Я рискую посмотреть вниз и вижу его — сосредоточение тьмы, монстр, который преследовал меня с самого начала через весь этот ад. Его красные глаза горят, когда видят, что я близка к выходу. Оно начинает взбираться по перилам перешагивая через целые этажи, но те не выдерживают его веса, гнутся, скрипят, ломаются и ошметками летят вниз.

Я улыбаюсь. Это не улыбка радости. Это оскал хищника, который понимает, что победа уже в его лапах.

«Да, чертово отродье, я выберусь!» — думаю я, глядя на монстра сверху вниз, сжимая зубами кинжал во рту.

Я поднимаю глаза к люку. Он совсем рядом. Вижу его рукоятку, уже готова дёрнуть за нее, выбраться Но внезапно замечаю надпись. Время словно замирает. Я знаю, что здесь оно все равно не течёт, но сейчас оно замирает по-настоящему. Мой разум отказывается читать слова, которые передо мной, но глаза видят их чётко:

«Свобода манит, свет горит. А чувств огонь тебя манит. Свое ли сердце отдаешь? Поймешь — свободу обретешь.»

Мой мозг обрабатывает эти слова слишком медленно. Слишком долго. Потому что я помню. Я помню слова Хаоса. Первая Элис, попавшая в эту тюрьму. Она попыталась выбраться. И её сердце остановилось. Она буквально отдала своё сердце, как и написано на люке.

Паника поднимается в груди, острая и холодная, как лёд. Я смотрю на свои руки, на кровь, которая запеклась на них. Они дрожат, уже не выдерживают веса собственного тела. А внизу чудовище. Но потом приходит другая мысль: «Что, если сердце»

Я не успеваю обдумать. Рев чудовища становится оглушительным. Я вижу его внизу — чёрное, огромное, с красными горящими глазами, которые смотрят прямо на меня. Оно поднялось выше, чем я думала. Оно почти рядом.

И поэтому я больше не думаю. У меня и так нет выбора. Дёргаю за рукоятку люка одной рукой, а вишу на другой, понимая, что пальцы уже соскальзывают, мышцы вопят от боли. Дом раскачивается ещё сильнее, словно пытается стряхнуть меня в свою пасть. Я чувствую, как металл под моей ладонью становится горячим, как воздух вокруг сгущается от приближения чудовища.

Рукоятка люка проворачивается. Один оборот. Второй. Третий.

Я готова кричать от радости — всё выходит! Я не умираю! Люк открывается, крышка буквально выстреливает вверх и в лицо мне ударяет поток ветра. Настоящего уличного ветра пахнущего прелой листвой, асфальтом и сыростью. Запахами моего мира! Запахами дома! Над головой виднеется ночное небо, где полумесяцем висит луна.

Но потом что-то сжимается на мне.

Всё замедляется. Мир вокруг становится вязким, словно я двигаюсь сквозь мёд. Я смотрю вниз и вижу, как лапа чудовища — огромная, когтистая, сотворенная из самой тьмы, обвивает мою талию. Чувствую, как оно рывком тащит меня на себя, как его пасть с острыми зубами раскрывается, готовая поглотить. Я вижу его красные глаза совсем близко, так близко, что могу разглядеть в них отражение своего искаженного от ужаса лица.

Но уже не паникую. Вместо этого я быстро выхватываю кинжал изо рта и, помня слова Шляпника, ударяю острием прямо в грудь чудовища, когда оказываюсь достаточно близко. Туда, где в чёрных языках тьмы пылает алое сердце монстра.

Лезвие входит легко. Слишком легко.

Чудовище вздрагивает, изрыгая странный вопль. Его трясёт так, что чувствую это движение всем телом. Рев, который оно издаёт, звучит не как рычание хищника. Это звук боли. Настоящей, невыносимой боли, словно оно понимает...

Дом начинает рушиться. Не медленно — сразу. Всё вокруг начинает разваливаться, стены трещат. Светодиодные лампы взрываются, образуя фонтаны искр. Тело монстра расслабляется, его лапы отпускают перила, но он продолжает сжимать меня одной своей лапой, желая хотя бы утащить за собой, если не сумел разорвать на куски.

И мы начинаем падать.

Я на мгновение оборачиваюсь и в последний раз, смотрю на открытый люк над головой. На огни неба моего мира, который был так близко. На свободу, которой почти достигла, но не успела войти в нее. Мы летим вниз, в колодец, в бездну, в ничто. Ветер свистит в ушах, воздух становится всё плотнее, всё холоднее.

Потом опять смотрю перед собой и замечаю странность. Чудовище больше не пытается меня убить. Его лапы прижимают меня к себе, но не пытаются растерзать. Они держат меня почти бережно. Недоумение и мысли, скользящие в голове словно в тумане, исчезают, когда тьма вокруг монстра начинает таять, словно облако, которое развеивает ветер. И я вижу не просто свой кошмар. Хуже То, чего сама бы никогда не могла себе представить или знать, что именно такого исхода боюсь больше всего на свете Ужас охватывает меня полностью, проникает не просто под кожу, а вламывается в кости. Сжимается на горле и заставляет онеметь, застыть.

Я вижу Хаоса.

Он держит меня в своих руках. Синие глаза смотрят на меня с такой нежностью и болью, такой любовью, что хочется умереть, исчезнуть прямо сейчас, превратиться в ничто, если потребуется, только бы не чувствовать эту агонию. Его лицо покрыто кровью, тело испещрено царапинами и ссадинами, а из груди торчит рукоятка кинжала со светящимися синим символами. Кинжала, который вонзила в его сердце я. Сама... Но он всё ещё держит меня так, словно нет ничего важнее.

— Я же говорил, что тебе от меня не убежать? – шепчет он, кашляя кровью, а мои пальцы впиваются в его плечи. – Как жаль, что я не ошибся

Это был он! Все. Это. Время

Я хочу сказать хоть что-то, хоть и не понимаю, что именно, но не успеваю. Потому что мир вокруг взрывается синим светом. Ослепительным, горячим, спасающим светом. Я чувствую, как лечу, воздух вокруг меняется. Как ветер, который свистит в ушах, сменяется ударом и болью. Тепло рук Хаоса на мне – сыростью и холодом. Грудь пронзает адская боль. Тиканье часов в голове не прекращается, словно мозг превратился в механизм. Удар и оказываюсь на чем-то твердом, сыром и шершавом. Не могу понять, где именно и самое главное – как. Единственное, что ощущаю четко, это то что нахожусь на твердой поверхности и вокруг темно, хоть это и не кромешная тьма. Желтый свет моргает надо мной. Но сейчас это не самое важное. Желудок сжимается в отвратительном позыве. Меня рвет и из желудка выходит черная жижа, напоминающая густые чернила. Кашляю, и понимаю, что легкие пытаются тоже вытолкнуть что-то.

Почти задыхаюсь, когда рвота смешивается с кашлем, не позволяя вдохнуть хоть каплю кислорода. Толчок, еще толчок бесконтрольных попыток организма избавиться от лишнего. Падаю на спину, когда четко ощущаю, что из меня вышло все, что только можно. И резко со свистом вдыхаю. Воздух свежий, холодный, пахнет прелой листвой и асфальтом. Приоткрываю глаза и грудь сдавливает от тяжести осознания. Он спас меня, не позволил погибнуть вместе с ним.

— Нет нет — хриплю, не помня себя. Пытаюсь нащупать свои руки и понимаю, что цела, жива. А он его больше нет. Того места под названием Страна чудес больше нет, не существует.

Становлюсь на четвереньки и судорожно пытаюсь рассмотреть, где нахожусь, как вернуться, как могу его спасти, забрать.

Свет фар ослепляет, пока ищу глазами то, что не знаю, как должно выглядеть. Вход, дверь хоть что-то, что напоминает проход в мир чудес. Глаза сами спотыкаются об открытый люк без крышки, который находится прямо передо мной. Заглядываю, но там только темнота, слышен тихий звук проточной воды.

Назад пути нет. Я становлюсь на колени, обнимаю себя руками и кричу. Горло разрывается от вопля. Нечеловеческого, громкого настолько, что звук отзывается болью в голове. Но в ушах стоит только звон

Чьи-то руки хватают меня, и я дергаюсь всем телом, пытаюсь ударить по лицу того, кто посмел коснуться. Меня разворачивают к себе и только тогда замираю. Смотрю перед собой и узнаю мужчину. Темно-карие глаза изучают мое лицо с неверием и искренним сочувствием.

— Кто же с тобой это сотворил, девочка? – говорит темнокожий мужчина, тот самый водитель такси, который вез меня в Ист-Энд.

Я пытаюсь подобрать слова, собрать себя хоть в какое-то подобие разумного человека, но не могу. Я даже не в силах понять где нахожусь, сколько времени прошло с тех пор, как исчезла здесь, в мире людей и снова вернулась в него. Мужчина довольно быстро это понимает, а потому спрашивает:

— Сама идти сможешь? Здесь недалеко. – Указывает он на горящие ослепляющим светом фары в конце переулка. Киваю, хотя совсем не уверена, что получится даже встать.

Таксист помогает мне подняться, говорит что-то неразборчивое, когда замечает раны на моем животе, окровавленную одежду. А потом подхватывает и несет к машине, хотя до этого не планировал этого делать.

Мне же хочется вернуться, снова заглянуть в тот чертов люк. Я зажмуриваюсь, сдерживая слезы. И потом, наконец, окончательно осознаю – назад пути нет. Его больше нет. Открываю глаза и вижу, что мужчина с тревогой смотрит на меня, продолжая шагать.

— Только не отключайся, ладно? – говорит он растерянно. – Я отвезу тебя в больницу и не хочу, чтобы они подумали, что это я тебя... – его слова обрываются.

Он ставит меня на землю и аккуратно помогает сесть в машину. Я расслабляюсь хоть немного, откинув голову назад, расположившись на мягком заднем сиденье. Когда водитель садится за руль, и мы трогаемся, вижу, насколько часто проверяет мое состояние, поглядывая в зеркало заднего вида. Мне хочется спросить его имя, поблагодарить, узнать какой сегодня день и сколько времени. Но постепенно пазл в моей голове складывается сам. Я вдруг осознаю, что в моем мире прошло всего немного времени, в сравнении с проведенными днями в Стране чудес. Иначе бы, водитель попросту не нашел бы меня.

Потом проворачиваю в голове воспоминания. Темный переулок, зажатый между зданиями домов, лужи, моргающие фонари. Я очутилась ровно там же, где исчезла. Почти Не в клубе. На улице.

Сиденье под моей спиной мягкое, в салоне уютно, но я не расслабляюсь. Не могу. Каждый мускул напряжен, словно ожидает, что сейчас произойдет что-то ужасное. Я смотрю на спину водителя — широкие плечи, черная кожаная куртка, седеющие волосы на затылке. Он включает радио, потом выключает, потом включает снова, явно не зная, как себя вести рядом с девушкой, которая выглядит так, словно только что вернулась из ада.

Мой живот пульсирует болью. Каждый вдох отзывается острым жжением в ребрах. Я прижимаю ладонь к ране, чувствую, как сквозь разорванную ткань платья липнет кровь. Она уже начала подсыхать, но это не делает боль менее реальной. Это не боль от ран, нанесенных Королевой Пик. Это боль от того, что я оставила его там. Внизу. Во тьме

Перед глазами снова возникает лицо, глаза Хаоса, которые смотрят на меня с любовью. Потом яркий всполох магии, его сил и я лечу вверх, вместо того, чтобы падать вместе с ним. Осознаю, и зрение затуманивается, огни города, мелькающие за окном, превращаются в сплошную кляксу от слез, собравшихся в глазах. Он спас меня. Вытолкнул наружу, чтобы не погибала вместе с ним А я Я его убила

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида, и я вижу, как его челюсть напрягается. Он хочет спросить, но не знает, как это сделать деликатно. Вместо этого он просто говорит:

— Меня зовут Джеймс. Джеймс Уилсон. — Его голос низкий, спокойный, с легким ямайским акцентом. Я точно это знаю, ведь училась с парнем, который имел такой же. — Я вез тебя туда, в этот чертов переулок. Помню, как ты просила отвезти тебя в Ист-Энд, и я... — он делает паузу, его руки сжимаются на руле, — я сразу почувствовал, что что-то не так.

Я слушаю его, но не отвечаю. Просто смотрю на его отражение в зеркале. На лицо мужчины, который явно переживает за меня, хотя не совсем знает.

— У меня дома две дочери, — продолжает Джеймс, и в его голосе слышится что-то нежное. — Обе подростки. Когда я вез тебя, смотрел и видел их. — Он делает глубокий вдох. — Я не мог просто уехать. Не мог оставить тебя там, не проверив, все ли нормально.

Я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Не от боли. От благодарности. От понимания того, что в мире есть люди, которые готовы помочь просто так, без причины, без расчета.

— Спасибо, — выдыхаю я, и голос звучит так тихо, что едва слышен. — Спасибо, что ты... что ты не оставил меня.

Джеймс кивает, не отводя взгляда от дороги. Мы едем по знакомым улицам Лондона. Я узнаю их — витрины магазинов, красные телефонные будки, черные такси, которые проезжают мимо. Это мой мир. Реальный, осязаемый. Но он кажется каким-то чужим после того, что успела повидать там...

— Как все это произошло? — спрашивает Джеймс, и я слышу, что он старается звучать осторожно. — Кто это был?

Я закрываю глаза. Вижу лицо Хаоса, его синие глаза, улыбку. Вспоминаю, как он целовал меня, как его руки касались моего лица. Вспоминаю его боль, когда понял, что не желаю его знать. И его жертву в конце.

— Они опоили меня, — говорю я, и это не совсем ложь. — Потом просто очнулась в переулке.

Джеймс хмыкает, но не настаивает. Он понимает, что я не готова рассказывать. Может быть, никогда не буду готова. Мы едем в молчании, и я смотрю на огни города, которые мелькают за окном. Каждый огонь — это чья-то жизнь. Чья-то история. Чей-то мир, который продолжает вращаться, не зная о том, что где-то рядом существует другой мир, где живут чудовища и волшебники, где время течет иначе, где люди могут умереть, просто коснувшись двери.

— Мне нужно позвонить, — говорю я вдруг. — Моему брату. Он должен знать, что я в порядке.

Джеймс кивает и протягивает мне свой телефон. Я беру его дрожащей рукой и набираю номер Алекса. Мои пальцы скользят по экрану, плохо подчиняясь. Телефон гудит один раз, второй... Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

— Элис?! — его голос раздается в трубке, и я чуть не кричу от облегчения. — О боже, Элис! Где ты?! Я уже готов был звонить в полицию! Что произошло?!

Слезы начинают катиться по моим щекам. Я слышу в его голосе панику, страх, любовь. Мой брат. Его голос настоящий!

— Алекс, слушай меня внимательно, — говорю я, стараясь звучать спокойнее, чем все на самом деле обстоит. — Я в такси. Мы едем в больницу. Не звони в полицию. Пожалуйста.

— Что?! Больница?! Элис, что произошло?! Ты в порядке?! — Он начинает паниковать еще больше.

— Я объясню все завтра, — говорю я, и голос ломается. — Пожалуйста, просто приезжай в больницу завтра. Я все расскажу. Ничего серьезного, просто...

Я не могу закончить фразу. Слезы текут по щекам, и я кусаю губу, пытаясь сдержать рыдание.

— Что этот псих с тобой сделал?! — кричит Алекс. — Элис, ответь мне!

— Ничего серьезного, — повторяю я, и это звучит как ложь даже для меня. Потому что это ложь. Со мной произошло все самое серьезное, что только может произойти с человеком. Я потеряла себя, нашла себя, полюбила и потеряла все это. — Просто приезжай завтра. Пожалуйста. Адрес я отправлю чуть позже смс. Наверняка они и сами сообщат

Я кладу трубку, не дождавшись его ответа. Сил просто больше нет. Лишь надеюсь на то, что брат проявит сдержанность и не поедет меня искать ночью. Смотрю на экран телефона и вижу дату, время: седьмое октября, десять часов. Когда я вышла из концертного зала, было шесть. Всего несколько часов изменили все в моей жизни навсегда? Это вызывает внутри еще больший спазм боли. Поэтому, просто отдаю телефон обратно.

Джеймс смотрит на меня в зеркало, и я вижу, что он хочет спросить еще что-то. Потом всё-таки говорит:

— Кстати, ты была в парике? Твои волосы... они были темные, когда я вез тебя в переулок. Очень темные. Почти черные. Почти не узнал. Одежда, волосы

Я поднимаю руку к своим волосам и беру прядь, рассматривая ее. Даже в свете мелькающих за окном фонарей я вижу, что они стали гораздо светлее. Пшеничного цвета. Как в детстве. Тогда мама еще была жива и удивлялась, как быстро я меняюсь. Вспоминаю, как она смеялась и говорила: «Элис, ты меняешься каждый день! Вчера ты была одна, а сегодня совсем другая!» Вспоминаю, как она касалась моих волос, как они блестели в солнечном свете, когда она меня расчесывала у зеркала, помогая разобраться с непослушными кудрями. Помню, как целовала меня в макушку и говорила, что я ее самая красивая дочь.

Позже я начала краситься, пытаясь казаться старше А еще позже родители погибли и мне было совсем не до смен имиджа.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит как голос чужого человека. — Парик. Я не хотела, чтобы позже кто-то из этого клуба узнал меня.

Джеймс кивает, но я вижу, что он не совсем верит. Он смотрит на мои волосы в зеркале, и я знаю, что он видит то же, что и я. Что-то невозможное. Что-то, что не поддается логичному объяснению. Но он не спрашивает. Даже не задает вопросов про некий клуб. Просто едет дальше, и я благодарна ему за это.

Мы подъезжаем к больнице, и Джеймс паркуется у входа. Свет фар отражается от стеклянных дверей, ослепляет, и я закрываю глаза. Когда открываю их, вижу, что Джеймс уже вышел из машины и открывает дверь со стороны пассажира. Он протягивает мне руку, и я беру ее, позволяя себе быть слабой хотя бы в этот момент.

Мы входим в больницу, и сразу же на нас обращают внимание. Медсестра, сидящая на посту, видит мою разорванную одежду, кровь, раны, и ее лицо становится серьезным. Она быстро подходит к нам, и я слышу, как она говорит что-то в рацию. Джеймс рассказывает ей, где он меня нашел, и медсестра кивает, записывая информацию.

Меня кладут на кушетку и катят ее куда-то по коридорам, тело начинает расслабляться. Я в безопасности. Я в своем мире. Я жива. Но чувствую себя так, словно оставила часть себя там, в той темноте. Каждый вдох отзывается болью не только в животе, но и в груди, там, где располагается сердце. Над головой мелькают квадратные светодиодные лампы, напоминая о куполе в доме тысячи дверей. Я смотрю на свои руки, на кровь, которая уже начала подсыхать, и понимаю, что никогда не смогу забыть. Никогда не смогу вернуться к той жизни, которая была до этого. Потому что я уже не та Элис, которая вошла в кроличью нору. Я совсем другая. И эта новая Элис носит в себе целый мир, который никто никогда не поймет. Они не смогут поверить или понять. И я знаю, что должна молчать, чтобы меня не упекли в психушку.

Врач входит в операционную, в которую меня привозят. Медсестра помогает переместиться на операционный стол, ставит капельницу, заметно нервничая и я начинаю рассказывать ему ложь, когда он спрашивает о ранах, как их получила, говорю, как меня зовут и о брате, который является единственным родственником. Потом рассказываю о том, что меня опоили, что я ничего не помню. Ложь, которая спасает меня от последствий, но убивает изнутри. Потому что правда слишком велика, слишком невероятна.

Потом понимаю, что на меня обрушивается спокойствие, перед глазами плывет, слышу голоса медперсонала, которого становится больше. И тьма. Спокойная баюкающая тьма медленно накрывает с головой.