Сон приходит внезапно, словно кто-то выключает свет в моей голове. Я не помню, как закрыла глаза, не помню момента, когда сознание отступило. Просто вдруг понимаю, что спала, потому что просыпаюсь.

Первое, что чувствую — холод. Не ледяной, не пронизывающий, а мягкий, почти ласковый холод утреннего воздуха. Второе — боль в ноге почти исчезла. Не совсем, но настолько отступила, что разгибаю ее без того, чтобы зашипеть. Третье — свет. Свет остается. Он виднеется над головой и вдали, на ветвях странных деревьев с фонариками. Он просачивается сквозь радужный туман, который поднялся над ручьем за ночь.

Я встаю медленно, опираясь на дерево. Мышцы ноют, но это здоровая боль, боль от усталости, а не от разрастающегося воспаления в ноге, хоть та все еще ощутимо саднит. Касаюсь повязки на ноге и чувствую, что кожа под ней теплая, но не горячая. Хаос действительно помог. Несмотря на всё, несмотря на его ложь и манипуляции, он помог.

Эта мысль заставляет меня остановиться. Я смотрю на то место, где он исчез вчера вечером, и чувствую, как что-то внутри меня сдвигается. Может быть, я была слишком суровой? Может быть, его желание держать меня при себе было не просто эгоизмом, но и страхом? Страхом потерять человека, которого Последнее слово не смею произнести даже мысленно.

Просто отгоняю. Нельзя. Нельзя начинать его оправдывать, иначе потеряю себя. Но когда я выхожу из сада, когда прохожу сквозь дверь, которая вдруг появляется передо мной, словно сама приглашает, я уже знаю, что Хаос будет ждать. И он действительно там.

Он сидит на перилах лестницы, болтая ногами, как вчера, но сегодня выглядит иначе. Его синие глаза выглядят усталыми, словно не спал всю ночь. На лице нет привычной насмешки. Вместо этого красивые черты омрачает печаль и что-то, что слишком похоже на нежность.

— Привет, малышка, — говорит он, спрыгивая с перил. — Хорошо спала?

Я киваю, не доверяя своему голосу. Когда он подходит ко мне, я вижу, что его руки слегка дрожат. Это не страх — нечто более глубокое. Это боль от предстоящего расставания.

— Я думал, ты появишься только вечером, — произношу я, пытаясь звучать легко, но голос выходит хрипловатым.

Хаос улыбается, и эта улыбка выглядит такой искренней, что мне хочется улыбнуться в ответ.

— Я не хотел бы упустить возможность, — признается он просто. — Каждое мгновение с тобой... — он делает паузу, подбирая слова, — каждое мгновение ценно. Я хочу провести с тобой как можно больше времени, пока ты еще здесь.

Мое сердце сжимается. Я понимаю, что он говорит правду. И эта правда сейчас режет больнее, чем любая ложь. Мы начинаем подниматься по лестнице. Хаос идет рядом, и между нами царит странная, тяжелая тишина. Не враждебная. Просто грустная.

— Ты заметил, что чудовище появилось слишком рано? — спрашиваю я, вспомнив вчерашнюю встречу.

Хаос кивает, его выражение лица становится более серьезным.

— Ты близка к цели, Элис. Слишком близка. И Королева Пик это чувствует. — Он делает паузу, и я вижу, как его челюсть напрягается. — Она будет еще более изощренная в своих попытках тебя задержать. Чудовище — не самое страшное, что может произойти.

Я замираю, смотря на него.

— Что ты имеешь в виду?

Хаос останавливается, прижимает меня к стене, и его синие глаза смотрят прямо в мои.

— Если Королева Пик действительно поймет, что ты можешь выбраться и освободить мою силу, то она станет действовать бесчестно. Она использует всё, что у неё есть. Все свои ловушки, все свои чары и иллюзии. Она может даже попытаться убить тебя, если поймет, что иначе не сможет удержать. — Его голос звучит низко, угрожающе, но я знаю, что угроза направлена не на меня. — Поэтому ты должна быть готова ко всякому. Ко всему, что угодно.

Я высвобождаюсь из его рук, выглядываю за перила и смотрю вверх. Точка света все еще видна, но она кажется такой далекой, такой недостижимой. Я считаю этажи, которые еще предстоит преодолеть, и сердце падает в живот.

— Как далеко до выхода? — спрашиваю я.

Хаос подходит, смотрит вверх вместе со мной, и его выражение лица становится еще более грустным. Он не хочет отвечать.

— Ты был у выхода? — спрашиваю иначе уже с тревогой. Есть ли вообще этот выход? — Ты знаешь, как он выглядит?

Хаос долго молчит. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как его плечи напрягаются.

— Да, — говорит он наконец. — Я был там. Однажды.

Я жду, понимая, что сейчас могу услышать историю, которая пронизана болью.

— Я перенес туда первую Элис, — продолжает он, и его голос звучит подавленно. — Думал, что слишком легко смогу освободиться. Что если она достигнет двери, то мы оба сможем выйти. Но правила дома изменились. Королева их изменила. Как только та девушка коснулась поверхности двери, но сама не преодолела весь путь... — он делает паузу, и я вижу, как его пальцы непроизвольно разжимаются, — её сердце остановилось. Она погибла.

Я чувствую, как холод пронизывает мой позвоночник. Я понимаю, что это значит. Что выход может быть смертельным. Что я могу не выжить, даже если доберусь туда. Вдруг такой исход ждет любую девушку и не важно, как именно она оказалась у выхода?

— Тогда я понял, — продолжает Хаос, и в его голосе слышится боль столетий, — что я могу лишь направлять путника, помогать, но не могу его доставлять прямо наверх. Правила не позволяют. Ты должна будешь не только пройти путь, но и войти в дверь сама. Только сама.

Я смотрю на него, и мое сердце разрывается. Он знал об этом риске. Он знал, что я могу погибнуть. И все равно затащил в этот чертов ад. Хаос тут же чувствует этот взгляд на себе, который полон презрения.

— Да, Элис, это все очень плохо. Я знаю. Можешь ничего не говорить.

Мы продолжаем идти в молчании. Хаос рассказывает мне о доме, о том, как он его создавал.

— Ты знаешь, что этот дом не был столь опасен изначально? — говорит он, и в его голосе появляется сарказм, который выглядит свойственной ему маске. Но потом сразу понимаю, почему он прячется за ней. — Я создал его для того, чтобы моя любимая не скучала, когда бывала в моем мире. Комнаты с говорящей мебелью, сады с цветами, которые поют. Я вообще-то романтик, если ты не заметила.

Я смотрю на него, и несмотря на всё, несмотря на боль и страх, вдруг осознаю, что улыбаюсь. Потому что представляю его влюбленного, создающего этот дом для того, чтобы порадовать кого-то, кого он любил. И эта мысль разбивает мне сердце еще больше. Не только потому, что уже знаю – ничего хорошего после не случилось. Но еще и потому, что у нас такого никогда не будет. В груди вспыхивает злость, обида и ревность. Все смешивается в какой-то дикий коктейль, который едва не прожигает во мне дыру.

— Если бы мы только встретились как два человека — выдавливаю я тихо, — всё сложилось бы иначе?

Хаос останавливается, смотрит на меня, и я вижу, как его синие глаза наполняются пониманием. Его руки приподнимаются в попытке обнять, но потом он поджимает губы, опускает взгляд к носкам своих туфель и снова опускает их, не смея прикоснуться.

— Да, — соглашается он. — Всё было бы иначе.

В горле застревает неприятный ком, который не могу никак сглотнуть. Мы продолжаем подниматься. С каждым этажом я чувствую, что мое отношение к нему снова меняется. Я не доверяю ему полностью. Нет. Может быть, никогда не буду доверять. Но я начинаю его понимать. Понимаю его одиночество, отчаяние, попытку держать меня при себе, потому что боялся потерять. Следом осознаю, что если он действительно доведет меня до финиша этой безумной игры, то его ошибочная попытка запереть меня в комнате и не выпускать, будет вполне искуплена.

И медленно, очень медленно, я начинаю его прощать, хоть и сама себя осуждаю за это. Не забываю то, что он сделал, все еще опасаюсь. Прекрасно осознаю, что это было ужасно. Но даю шанс на прощение. Потому что вижу, что он действительно раскаялся. Вижу, что он все-таки дает мне решать самой, готов помогать, несмотря на то, что это разрывает его на куски.

Мы шутим по пути, говорим о пустяках, пытаемся облегчить атмосферу. Но под каждой шуткой, под каждым смехом, я чувствую грусть. Грусть от предстоящего расставания. Грусть от того, что мы встретились в неправильном месте, в неправильное время, при неправильных обстоятельствах. А еще от того, что нас ждет, если что-то пойдет не так

Хаос смеется. Этот смех расползается по мне в прямом смысле, ведь мурашки покрывают все тело, как бы не старалась сдержать эмоции. И я понимаю, что влюбилась в него. Несмотря на всё. Несмотря на ложь, на манипуляции, на попытку держать меня взаперти. Я влюбилась в этого невозможного, опасного, одинокого мужчину, который похитил меня. Пусть это еще не любовь в полном смысле слова, для такого глубокого чувства у нас попросту не хватило бы времени. Но это определенно яркая влюбленность, которую, к сожалению, понимаю, что не забуду никогда.

И это понимание одновременно дарует мне силу и отнимает её.

Мы поднимаемся. Ступень за ступенью. Кажется, что лестница внутри Дома не имеет конца. Она вьётся вверх, как позвоночник гигантского зверя, и каждый пролёт похож на следующий: тёмное дерево перил, потускневшие бра, двери, двери, двери — десятки, сотни дверей, будто дом за ночь отрастил себе новые пасти.

К вечеру воздух меняется. Я чувствую это раньше, чем понимаю. Сначала — тяжесть в груди, словно кто-то кладёт мне на рёбра мокрую ткань. Потом — запах. Не пыльный, не древесный, не сладковатый, как в долго запертых комнатах, а острый и холодный. Как металл перед грозой. Как нож, который долго лежал в снегу.

Хаос идёт впереди. Он двигается быстро, но не так, как раньше. Обычно в его походке есть ленивое превосходство, издевательская лёгкость, будто весь мир — сцена, а он единственный знает, где спрятаны люки. Сейчас же его плечи чуть напряжены. Пальцы то сжимаются, то разжимаются у бедра. Он смотрит на двери слишком пристально.

Он выбирает. Я понимаю это не сразу. Мы проходим одну дверь, вторую, третью. Хаос не касается ручек, но склоняет голову, будто прислушивается. Иногда задерживается на мгновение, и его губы едва заметно шевелятся — не то считает, не то беззвучно ругается.

— Эта? — спрашиваю я, когда он останавливается перед высокой синей дверью с золотой замочной скважиной.

— Если ты мечтаешь провести остаток жизни в качестве чьего-то отражения, то да, прекрасный выбор.

Он даже улыбается. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Они сухие, и я облизываю их, чувствуя привкус пыли. Хаос идёт дальше.

— А эта?

— Там дождь из зубов.

Я моргаю.

— Из чьих?

— Поверь, когда они падают с неба, происхождение перестаёт быть главным вопросом, — он бросает это через плечо так буднично, что у меня по коже бегут мурашки. Я прижимаю ладонь к перилам, и металл под пальцами оказывается тёплым, словно оживает, пульсирует.

Мы снова идём наверх. Вечер сгущается не за окнами — окон здесь нет, — а прямо в коридорах. Золотой свет бра становится гуще, темнее, будто в пламя подливают чернила. Тени у дверей удлиняются. Они тянутся к нашим ногам, как тонкие пальцы. Хаос останавливается у красной двери, покрытой резьбой в виде цветов. Красивой. Слишком красивой. Он смотрит на неё дольше, чем на остальные. Я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

— Все они очень опасны? — спрашиваю я тихо.

Он не отвечает. Только поворачивает голову, и в его глазах на миг отражается огонь бра — неровный, рваный, почти красный по краям.

— Идём.

— Хаос

— Я сказал, идём, Элис. — В его голосе нет привычной насмешки. И именно это пугает сильнее всего.

Послушно делаю шаг за ним, потом второй. Край моей истерзанной юбки цепляется за шершавую деревянную ступень. Я едва не спотыкаюсь, хватаюсь за перила, и металл под моей ладонью вдруг мелко дрожит. Как грудь животного, которое пытается сдержать рычание. Бра на стене мигают. Один раз, другой. Я замираю. Свет моргает, и коридор на миг проваливается в почти кромешную темноту. Моё сердце ударяется о грудину так сильно, что чувствую пульс в горле.

— Это нормально? — спрашиваю я.

Хаос не оборачивается. Он ускоряет шаг.

— Нет.

Одно короткое слово. И от него холодеют пальцы. Я заставляю себя идти быстрее, но ноги кажутся чужими. Лестница поднимается, изгибается, снова поднимается. Воздух становится плотнее. Я слышу собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышу, как шуршит ткань, как скрипят доски, как где-то далеко, под нами, дом издаёт низкий протяжный звук.

Будто стонет. Я не выдерживаю и выглядываю за перила. Вниз смотреть нельзя — я уже знаю. Там слишком много этажей, слишком много спиралей, слишком легко представить, как падаешь и падаешь, пока не забываешь, что значит гравитация. Поэтому я смотрю вверх.

И замираю.

Там, высоко над нами, в колодце лестницы, виднеется светлеющий проём. Не окно. Не дверь. Что-то вроде выхода. Верхние этажи уже не кажутся бесконечными. Их меньше. Намного меньше. До выхода осталось совсем немного. В груди вспыхивает такая резкая надежда, что я почти смеюсь. Воздух будто становится легче. Я выпрямляюсь, сильнее сжимаю перила, и на один миг усталость отступает. Мы почти дошли. Почти.

Я поворачиваюсь к Хаосу, чтобы сказать это, но не успеваю. Он оказывается рядом слишком быстро. Его пальцы сжимаются на моём запястье.

— Быстрее.

Я вздрагиваю от силы его хватки.

— Что?

— Что-то не так.

Он тянет меня за собой, и я едва успеваю переставлять ноги. Более длинные концы юбки путаются вокруг колен. Ступени мелькают под ногами. Свет мигает чаще — вспышка, темнота, вспышка, темнота. Каждый раз, когда бра гаснут, коридор будто меняется. Двери становятся ближе. Их ручки темнеют. Узоры на косяках шевелятся.

— Хаос, мне больно, — выдыхаю я, пытаясь высвободить руку.

Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы не причинять боли, но не отпускает.

— Потерпи.

Его голос хриплый. Я смотрю на его профиль. На линию губ, плотно сжатых. На взгляд, который мечется от двери к двери. На то, как он уже не притворяется спокойным. И страх внутри меня распускается полностью, как паучья лилия. Не тонкой нитью волнения, не холодком. А огромным алым цветком под рёбрами.

— Почему мы не заходим? — спрашиваю я. — Ты же ищешь дверь. Любую безопасную.

— Не любую.

— Тогда какую?

Он резко останавливается перед узкой дверью из серого дерева. Кладёт ладонь на неё, но тут же отдёргивает, будто обжёгся.

— Нет.

И снова тащит меня дальше.

— Что там?

— То, что не оставит от тебя даже имени.

Я сглатываю. Горло сжимается. Мы проходим ещё одну дверь — белую, с серебряным колокольчиком. Потом другую — чёрную, гладкую, без ручки. Третью — маленькую, детскую, с нарисованным солнцем.

— Эта? — мой голос ломается.

— Там дети, которые не умеют умирать.

Я перестаю спрашивать. Это звучит слишком жутко, чтобы узнавать подробности. Бра моргают быстрее. Теперь свет не просто гаснет. Он захлёбывается. Лампочки трещат, некоторые плюются искрами, и тени на стенах начинают двигаться независимо от преломления света. Я вижу, как одна из них вытягивается из-под двери, похожая на тонкую руку со слишком длинными пальцами. Она тянется к моей щиколотке.

Я вскрикиваю. Хаос разворачивается и наступает на тень. Не ногой — силой. Воздух под его ботинком темнеет, сжимается, и тень с шипением втягивается обратно под дверь.

— Не отставай, — говорит он строго, хотя держит меня за запястье, словно боится потерять где-то по пути.

— Я не отстаю!

Я почти бегу. Доски под нами начинают дрожать. Где-то в стенах что-то трещит. Не сухо, как старая древесина. А влажно, глубоко — будто внутри Дома ломаются кости. Балки над головой стонут. Этот звук проходит сквозь меня, как холодная игла. Я невольно пригибаюсь, хотя потолок высоко. Пыль сыплется сверху. Одна крупинка попадает мне на губы, и я чувствую вкус пепла.

— Самые опасные, — говорит Хаос вдруг.

Я не сразу понимаю, что он отвечает на мой давний вопрос. Он идёт, не глядя на меня. Его пальцы всё ещё держат моё запястье, но теперь я чувствую, как у него дрожит рука. Хаос дрожит. От этого мне становится по-настоящему страшно.

— Что?

— Все эти двери. Они не просто опасны. Они самые опасные. Дом подсовывает их нарочно.

— Зачем?

Он молчит. А потом бра вдоль всего пролёта гаснут одновременно. Темнота падает на нас, как крышка гроба. Я перестаю видеть даже собственные руки. Мир исчезает. Остаётся только хватка Хаоса на моём запястье, моё дыхание и низкий, почти звериный гул Дома. В темноте что-то скребётся. Не за дверью. Внутри стены рядом со мной. Я прижимаюсь к Хаосу прежде, чем успеваю подумать. Он не отталкивает. Наоборот — его рука на миг оказывается у меня на спине, толкает меня вперёд, закрывает собой от коридора.

— Не смотри на двери, — шепчет он.

— Я ничего не вижу.

— Они видят тебя.

Свет вспыхивает снова. Я едва не плачу от облегчения, но слёзы не успевают появиться. Хаос тянет меня снова на себя, уже бежит, а я за ним.

Он тащит меня вверх по пролету. Здесь двери стоят реже, но каждая кажется хуже предыдущей. От одной пахнет сырой землёй и розами. Из другой доносится смех — тихий, женский, слишком знакомый, хотя я уверена, что никогда его не слышала. Третья словно стеклянная, покрыта изморозью, и на её поверхности изнутри проявляются отпечатки ладоней. Маленьких ладоней. Я отворачиваюсь. Хочется зажмуриться, но я боюсь споткнуться. Боюсь, что если закрою глаза, то открою их уже где-нибудь внутри одной из этих дверей.

— Вот, — выдыхает Хаос.

Он останавливается так резко, что я врезаюсь ему в спину. Перед нами дверь. Невысокая. Светлая. Почти простая. Я узнаю её не сразу, но тело узнаёт раньше меня: плечи опускаются, пальцы разжимаются, дыхание вырывается из груди дрожащим смешком. Дверь, ведущая в комнату роста и уменьшения. Комнату, где всё странно, неудобно, нелепо — но безопасно. По крайней мере, настолько безопасно, насколько вообще может быть безопасным что-то в Доме Хаоса. Хаос кладёт ладонь на дверь. Секунду прислушивается. Потом выдыхает. И улыбается. Улыбка выходит усталой, но настоящей. Она возвращает ему знакомое выражение — почти наглое, живое.

— Поздравляю, Элис. Кажется, судьба снова требует от тебя раздеться.

Я моргаю.

От неожиданности страх на миг сбивается с шага.

— Что?

— Комната роста и уменьшения, — говорит он, уже быстрее, почти весело, будто сам цепляется за шутку как за верёвку над пропастью. — Одежда, как ты помнишь, редко переживает перемены размера с достоинством. Тебе придётся ещё разок остаться без неё.

Я смотрю на него. На эту его попытку рассмешить, когда бра за нашей спиной мигают так часто, что свет превращается в боль для глаз, реагирую странно, почти смеюсь. Не потому что смешно, а потому что иначе начну кричать.

— Знаешь, — говорю я, хватаясь за ручку двери, — я даже рада.

— Остаться без одежды? — Он приподнимает бровь.

— Оказаться там.

Я сжимаю ручку крепче. Металл под пальцами холодный, настоящий. От него хочется плакать.

— Я передам крылатому народу привет от Лизоглота.

Хаос застывает. Всего на мгновение. Но я вижу, как меняется его лицо. Как насмешка сползает, оставляя после себя что-то незащищённое. Удивление. Недоверие. Может быть, грустную память.

— Лизоглота? — повторяет он тихо.

Я киваю.

— Мы познакомились.

Он смотрит на меня так, будто я сказала невозможное.

— Я отправил тебя к Шляпнику, — произносит он медленно. — Не к нему.

— Я заметила, что твои планы часто идут не так.

В другое время он бы ответил. И обязательно колко, красиво, раздражающе саркастично. Но сейчас он только коротко выдыхает и смотрит на дверь.

— Ты умудрилась найти не только Шляпника, но и моего давнего друга. — В его голосе мелькает что-то тёплое. Быстро, слишком быстро, чтобы я успела рассмотреть.

— Он спас мне жизнь. Но и не только он.

Ответа не следует, бра за нашей спиной почти гаснут. Коридор проваливается в сумрак. И Хаос снова становится резким.

— Внутрь. Сейчас.

Я киваю и тяну ручку на себя. Дверь не открывается. Я сначала не понимаю. Просто стою, глядя на собственную руку. Потом дёргаю ещё раз, уже сильнее. Ручка не поддаётся.

— Нет, — шепчу я. — Это слово выходит само. Маленькое и жалкое из-за страха, который в него пытается втиснуться.

Я дёргаю снова. Плечо отзывается болью, когда ударяю им по дереву. Дверь даже не дергается на миллиметр.

— Элис, отойди.

— Она не открывается.

— Отойди!

Хаос отодвигает меня к себе за спину и сам хватается за ручку. В этот момент свет ближайшего бра вспыхивает ярко — ослепительно. Я вижу всё слишком чётко. Вижу его руку на металле, узкую линию света под дверью. И как из этой линии медленно выползает чёрная слизь. Она не течёт, как обычная жидкость. Она дышит, пульсирует, собирается в толстые капли, которые ползут вверх по светлому дереву, нарушая все законы мира. Одна капля добирается до пальцев Хаоса.

Он резко отдёргивает руку. На его коже остаётся чёрный след. Он стирает его о рукав, но ткань тут же темнеет, будто сгорает без огня. Я отступаю на шаг. Пятка ударяется о край ступени.

— Что это?

Хаос не отвечает. Он смотрит на дверь. А слизь расползается быстрее. Она покрывает косяк. Заполняет щели. Обвивает ручку, как живая смола. На поверхности появляются пузыри, и каждый лопается с тихим влажным звуком. Пахнет гнилыми цветами, землёй.

— Хаос — Я почти не слышу собственный голос, на глаза наворачиваются слезы. Осознание приходит слишком быстро – Королева Пик изменила мир за этой дверью, уничтожила тех, кто ранее там жил и спасался.

Он медленно поворачивает голову. И мы оба смотрим друг на друга, понимая без лишних слов. Потом на остальные двери. На красную, белую, чёрную. На детскую с нарисованным солнцем. Сначала я думаю, что свет мигает, поэтому мне кажется. Но нет. На каждой двери появляется чёрная влага.

Она сочится из замочных скважин. Выползает из-под порогов. Извивается тонкими венами по дереву, металлу, стеклу. Где-то дверь начинает вздуваться. Ручка другой сама собой поворачивается туда-сюда, будто кто-то с другой стороны пытается выйти, но не может из-за этой чёрной массы.

Бра гаснут одно за другим. Не сразу. По очереди. Как если бы кто-то шёл по коридору и задувал свечи.

Первое.

Второе.

Третье.

Темнота приближается к нам ступень за ступенью. Я слышу, как Хаос втягивает воздух сквозь зубы. Этот звук страшнее любого крика. Потому что он понимает. А я — нет.

— Скажи мне, что это не то, что я думаю, — произношу я.

— Ты не знаешь, что думать, — догадывается он со смешком, который больше похож на стон.

— Тогда скажи мне, что это не самое худшее.

Он молчит. Я смотрю на его лицо и не слышу, а вижу ответ. Мой желудок сжимается. Колени подгибаются. Я хватаюсь за перила, но Дом дрожит так сильно, что опора кажется ненадёжной. Где-то наверху что-то с грохотом падает. По стене пробегает трещина, тонкая и быстрая, как молния. Чёрная слизь на дверях начинает шевелиться в одном ритме, будто все двери дышат вместе. Так, словно весь Дом внезапно стал грудной клеткой чудовища. Хаос делает шаг назад, прикрывая меня собой. Я вижу, как его пальцы растопыриваются, будто он готовится схватить саму тьму за горло. Воздух вокруг него рябит. На мгновение его тень становится слишком большой, слишком зубастой, расползается по стенам, как крылья.

— Элис, — говорит он тихо.

Я отвечаю не сразу. Мой взгляд прикован к двери комнаты роста и уменьшения. Ещё минуту назад она была спасением. Теперь она похожа на утопленника, которого вытащили из чёрной воды.

— Что?

— Когда я скажу бежать, ты побежишь.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

— Куда?

Он смотрит вверх. Туда, где выход, где осталось меньше этажей. Надежда только что была такой яркой, что я почти поверила в неё. Теперь же сверху, как и снизу к нам спускается тьма. Не просто отсутствие света. Живая, плотная, тяжёлая. Она переливается между пролётами, как чёрный шёлк, и в ней что-то движется. Маленькие блестящие точки переливаются внутри неё.

Глаза.

Я перестаю дышать. Хаос сжимает мою руку. Уже не больно. Крепко. Так будто это единственное прикосновение удерживает нас обоих на краю мира.

— Вверх, — говорит он.

— Но там

— Да.

Он не договаривает. И не надо. Позади нас двери покрываются чёрной слизью. Перед нами тьма Пик спускается с верхних этажей. Дом стонет, лестница дрожит, бра гаснут, словно умирают одно за другим. А выход — так близко. Так чудовищно близко.

Хаос наклоняется ко мне, загораживает собой от всего ужаса, что творится вокруг и его голос становится почти ласковым. От этого мне хочется расплакаться.

— Поцелуй меня, Элис, — просит Хаос ласково, но его голос дрожит.

Я смотрю на его руку, которая тянется к моему лицу. На чёрный след, который всё ещё расползается по его коже тонкими прожилками. Понимаю – он, возможно, прощается, сам не знает, что будет дальше. А я понимаю, что больше совсем не хочу на него злиться. Потом порывисто обнимаю и целую.