Боль становится моим единственным якорем в реальности.

Она пронзает ногу острыми иглами, растекается вверх по бедру, но в этот момент я перестаю её чувствовать как боль. Это становится топливом. Ярость вспыхивает в груди так резко, что дыхание превращается в рычание. Я вспоминаю слова Хаоса — не его нежные признания, а именно те, которые произнёс с такой уверенностью, словно видел что-то во мне, что я сама ещё не осознала: «Ты более тёмная. Выносливая и отважная. Злая и беспощадная, если это нужно. Как раз под стать мне.»

Под стать ему.

Я сжимаю кинжал так сильно, что костяшки белеют, и в этот момент что-то внутри меня переворачивается. Не ломается. Переворачивается. Словно я снимаю маску, которую носила слишком долго, и под ней обнаруживаю не испуганную девочку, а что-то совсем другое. Существо, готовое к войне.

Оно — то, что пытается вцепиться в меня снова, уже поднимает пасть, готовится разорвать. Я не жду. Не думаю. Просто действую. Мышцы напрягаются, рука взлетает вверх, и кинжал входит в чёрную плоть с хлюпающим звуком, который заставляет желудок сжаться от отвращения и торжества одновременно.

Создание издаёт громкий звук. Не писк. Не визг. Рев. Настоящий, полнокровный рев, который раздирает воздух и заставляет деревья вокруг сжаться от ужаса. Я не подозревала, что эти твари способны на такое, они всегда молчали. Но сейчас слышу в этом реве боль, удивление, ужас. Оно падает, извиваясь, и я вижу, как синий свет кинжала пульсирует внутри его чёрного тела, словно сердце, которое отказывается биться.

Остальные тени шарахаются. На долю секунды я вижу их замешательство — они не ожидали сопротивления. Не ожидали, что их добыча вдруг превратится в хищника. Но я не даю им времени на раздумья. Встаю, несмотря на боль в ноге, несмотря на то, что кровь стекает по коже. Становлюсь похожа на раненое животное. Потому что раненое животное — самое опасное.

Я зверею. Это единственное слово, которое приходит в голову, когда начинаю двигаться. Не танцую, как раньше. Не бегу в панике. Вытаскиваю кинжал из содрогающегося эфемерного тела под ногами и атакую. Рассекаю воздух кинжалом в широких, размашистых движениях, и каждый раз, когда лезвие встречает чёрную плоть, воздух вспыхивает синим. Я слышу визг, рев, странные булькающие звуки, которые не должны издавать живые существа.

Одна из теней наползает сбоку. Я не смотрю на неё — чувствую. Чувствую движение воздуха, холод, который исходит от неё. Разворачиваюсь и бью. Попадаю. Кинжал входит глубоко, и на меня сразу брызжет кровь. В этот раз не красная. Чёрная, как ночь, как чернила, как сама тьма, которая стекает по моему лицу, попадает в рот, горьким металлом касается языка.

Но я не отступаю. Вместо этого я смеюсь. Это не мой смех. Это смех человека, который только что понял, что он больше не добыча, а охотник. Мой голос звучит странно, хрипло, почти не узнаю его. Но это не пугает меня. Это вдохновляет.

Я кружу, размахивая кинжалом, и каждый раз, когда одна из теней пытается приблизиться, наношу удар. Некоторых своих врагов я задеваю только краем лезвия, но даже этого достаточно. Синий свет вспыхивает, и они отскакивают, издавая крики. Других поражаю полностью, и тогда они падают, извиваясь, рассыпаясь, превращаясь в дымку, которая растворяется в воздухе.

Через некоторое время такого нещадного сражения замираю. Кровь липнет к моим рукам, лицо покрыто ей. Волосы слипаются у скул. Я вся умыта ею, словно только что вышла из кровавой бани. Юбка разорвана, чулки висят лоскутами, кожа обнажена и в некоторых местах покрыта синяками и царапинами. Но я не чувствую боли. Чувствую только адреналин, бегущий по венам вместе с кровью. Ярость и это странное, дикое торжество.

И тени прячутся. Они больше не наступают. Больше не пытаются загнать меня в ловушку. Они просто скрываются за стволами деревьев, под вихрастыми корнями, выступающими наружу из-под земли. наблюдают издалека, словно переоценивают ситуацию. Словно только что поняли, что охотились на что-то, что не должно было стать их добычей.

Я стою в центре этого далекого круга хищников, дышу тяжело, рука с кинжалом опущена вниз, но готова к новому удару. Мои глаза бегают по теням, ищут следующую цель, но никто не смеет приблизиться. Они просто смотрят. Может быть, ждут, пока я упаду от ранения. Может, просто наблюдают, скрытно, из глубин леса, готовые вернуться, когда покажу слабость.

Но я не покажу.

Я смотрю на свою ногу. На разорванный чулок, на кровь, которая вытекает из отверстий укуса. Рана выглядит хуже, чем ощущается, но это не имеет значения. Я сажусь на землю, не забывая проверять местность вокруг, обводя ее взглядом. Кладу кинжал совсем рядом, отрываю лоскут ткани от подола юбки — уже порванной, уже испачканной кровью, и аккуратно, не спеша, перевязываю ногу. Мои руки дрожат, но это дрожь гнева, не страха.

Потом я просто встаю и иду. Сквозь лес, между деревьями, держа кинжал в липкой от крови руке. Я хромаю, потому что нога ноет, но не останавливаюсь. Не оглядываюсь. Не проверяю, следуют ли за мной тени. Я просто иду вперед, и мой взгляд прямой, подбородок поднят.

Я больше не боюсь.

И это, похоже, отпугивает их больше, чем кинжал. Лес медленно редеет. Деревья становятся менее плотными, их стволы — менее обуглены. Красная луна начинает бледнеть, и я понимаю, что наступает рассвет. Не настоящий, но то, что это место выдает за рассвет. Свет становится более серым, менее кровавым, и вдруг — передо мной возникает дверь.

Она появляется так же неожиданно, как и исчезла ранее. Обычная деревянная дверь, с латунной ручкой, выглядящая совершенно неуместно в этом лесу из кошмаров. Я смотрю на неё и понимаю, что это значит. Испытание закончилось. Я выжила.

Хромаю к двери, каждый шаг причиняет боль, но не замедляюсь. Рука тянется к ручке, и я открываю дверь. Мир переворачивается. Я буквально вываливаюсь в коридор, падаю на пол, и мой разум на мгновение не может понять, где оказалась. Коридор дома с тысячью дверей. Ложусь полностью на холодный пол и просто дышу. Дышу глубоко, позволяя легким наполняться воздухом, который не пахнет гнилью и кровью.

— Твою мать, я жива! – выдавливаю со смехом и рыданиями. Чувствую, как по вискам стекают теплые дорожки слез.

Но рассиживаться некогда. Точно это знаю. Прячу кинжал в сумку, медленно приподнимаюсь на локтях, сажусь, проверяю рану на ноге. Кровь уже остановилась, свернулась багровой липкой коркой на коже, и я вижу, что укус не так страшен, как это показалось в лесу. Боль все еще присутствует, когда пытаюсь встать, но она терпима. Я отрываю еще один лоскут ткани от юбки и перевязываю рану получше, не спеша, позволяя своему телу восстановиться хотя бы немного. А потом встаю и направляюсь к очередному пролету лестницы.

Ноги едва держат, но продолжают переступать со ступеньки на ступеньку. Отмечаю, что двери вокруг стали еще более странными. Одна из них дышит — я вижу, как её поверхность вздымается и опадает. Другая вся покрыта глазами — сотнями маленьких глаз, которые следят за мной, пока прохожу мимо. Третья издает звуки, похожие на плач.

Но я не останавливаюсь. Иду вперед. Настойчиво, смело.

Но в какой-то момент вдруг слышу его. Шепот. Кто-то зовет меня по имени, и голос исходит откуда-то совсем рядом, прямо у уха. Я вздрагиваю, оборачиваюсь, но позади никого нет. Только коридор, двери, вокруг снова образуется тишина, изредка нарушаемая звуками сквозняка.

«Элис...»

Шепот повторяется. Я чувствую дыхание у самого уха, холодное, влажное. Мои волосы развеваются от него, и я понимаю, что либо схожу с ума, либо потеряла слишком много крови. Может быть, все вместе. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Трясу головой.

И замираю. Но шепота больше нет.

Вместо него раздается голос, который я узнаю мгновенно, а потому вздрагиваю. Голос, который слышала столько раз, что мое тело реагирует на него раньше, чем разум успевает обработать информацию.

— Элис! — кричит Хаос, и в его низком тембре слышится насмешка, прячущая что-то более глубокое. — Ты не поверишь, если скажу, как долго пытался тебя найти! Молодец, высоко же ты...

Его голос обрывается, когда заглядываю за перила и вижу его на несколько этажей ниже. Хаос сидит на них, болтая ногами, как ребенок, и машет мне рукой, глядя вверх.

— Привет-привет, малышка! — На его лице широкая улыбка, которая должна выглядеть беззаботной, но в синих глазах я замечаю панику, которую он пытается скрыть. Она стремительно падает с его губ в тот же момент, когда он обводит меня глазами.

Замечаю, как его тело напрягается, как он прекращает махать рукой, как его глаза расширяются. Он смотрит на мое лицо, покрытое черной и красной кровью теней. На мою одежду, разорванную и испачканную.

Хаос пытается что-то сказать, открывая рот, но слова застревают в его горле. Рука так и замирает. А улыбка исчезает полностью. Широкие мужские плечи вздрагивают. Лицо Хаоса искажается, и он резко опускает взгляд. Поздно, я успеваю прочитать на нем все. Слишком яркие эмоции, слишком резкие. Страх. Не за себя. За меня. Вина из-за того, что мне пришлось бежать от него, вместо того, чтобы найти поддержку. И в конечном итоге ужас из-за того, чем это могло закончится.

Я смотрю на него, дыхание все еще порывистое, сердце бьется в бешеном ритме боевого танца. Я вся в крови, в ранах, объята яростью, которая еще не схлынула полностью. Думаю, что теперь она никогда не покинет меня.

Он поднимает голову снова и в этот раз смотрит на меня так, будто видит впервые. Словно видит ту самую Элис, о которой говорил. Темную. Беспощадную. Под стать ему. Не девушку, которую спасал бесчисленное количество раз. Нет, больше — нет. Он смотрит на меня, как на человека, который отныне способен на все, чтобы выбраться.

Я отталкиваюсь от перил и снова начинаю подниматься по лестнице. Каждый шаг — это маленькая победа над собственным телом. Нога ноет с каждым движением все больше, но я не замедляюсь. Не позволю себе такую слабость. Внизу сразу раздаются его ответные шаги, и это раздражает меня больше, чем сама боль.

Хаос дышит тяжело. Я слышу это четко — его дыхание отзывается эхом в огромном пространстве, словно он борется с чем-то внутри себя. Может быть, с желанием просто схватить меня и вернуть назад. А возможно, с ужасом от того, что происходит. Я не заглядываю за перила снова, чтобы проверить. Просто иду. Вверх. Все выше.

— Ты ранена, — произносит он наконец, и в его голосе слышится не вопрос, а констатация факта.

Я издаю короткий, резкий смешок, который звучит почти истерично.

— Это не твое кошачье дело, — бросаю через плечо, не замедляя шагов.

Тишина. Долгая, натянутая тишина, которая кажется громче любых слов. Потом раздается его смешок. Низкий, почти нежный, но в нем есть что-то горькое.

— Твоя дерзость мне по вкусу, Элис, — говорит он, — но только не тогда, когда это касается твоего здоровья.

Я резко оборачиваюсь, словно Хаос не далеко внизу, а прямо за мной. Чувствую, как лицо непроизвольно искажается от гнева. Кровь теней все еще липнет к коже, и я уверена, что выгляжу как какой-то дикий зверь. Может быть, это и помогает стать более жестокой. Теперь я точно знаю на что способна.

— Оставь меня в покое! — кричу я, снова заглядывая за перила, и голос звучит так резко, что даже сама пугаюсь его. — Просто оставь! – разлетается эхо вокруг.

«О заботе вспомнил» — думаю про себя, но губы неизменно шевелятся в такт мыслям.

Он не отвечает сразу. Просто тоже медленно выглядывает за перила и смотрит на меня с выражением лица, которое больше не могу расшифровать. Синие глаза Хаоса немного мерцают в полумраке, становится еще больнее смотреть на него. Я вижу того, кого успела впустить в сердце и одновременно того, кто слишком быстро успел разочаровать.

Я снова разворачиваюсь и продолжаю идти. Мысли блуждают в голове, как спутанные нити. Я знала. Где-то глубоко внутри я знала, что он найдет меня слишком быстро. Что дом с тысячью дверей — это его владения, его территория, и он всегда будет знать, где я нахожусь. Но признать это вслух — значит признавать, что я не могу от него убежать. Что я не так свободна, как думала. Бессильна перед ним не меньше, чем перед Королевой или Принцем Пик

Шаги позади меня продолжают звучать, но они не приближаются. Хаос сохраняет дистанцию, и это почему-то раздражает еще больше. Он боится, что я войду в любую попавшуюся дверь, сбегая от него — догадываюсь быстро. Он старается быть осторожным, не пугать, будто не хочет давить. Но я знаю — это манипуляция. Еще одна его ловушка, только более изощренная.

«Нельзя думать об этом, — отсекаю я мысль резко. — Нельзя оправдывать его в своей голове. Это будет стоить мне свободы».

— Ты ранена, — повторяет он, и на этот раз его голос звучит еще мягче. — Твои шаги. Они выдают. Нога. Ты ранила ногу.

Я издаю смешок, который звучит больше как крик птицы.

— Я сама себя не ранила бы, — отвечаю, и свой же голос кажется чужим. Слишком холодным, жестким.

Долгая пауза. Я слышу только звуки наших шагов — мои, хромающие и неровные, его, размеренные, спокойные.

— Как ты выбралась из моей комнаты? — спрашивает он, и в его голосе звучит любопытство, смешанное с чем-то еще. Может быть, с восхищением? Или это мне просто кажется?

Я не отвечаю сразу. Продолжаю идти, позволяя вопросу висеть в воздухе между нами.

— Что, не понравилось? — наконец произношу я, и встречный вопрос звучит словно кнут. — Хотел держать меня там взаперти? А, точно, именно это ты и хотел делать. — Я всплескиваю в ладони, издавая звук, который эхом отскакивает от стен. Сарказм в моем голосе режет как лезвие.

— Нам нужно поговорить, — произносит Хаос уже серьезно. Его тон меняется так резко, что на мгновение замираю. — Нормально поговорить, Элис.

Я снова выглядываю за перила, и мое дыхание становится порывистым.

— Нам больше не о чем говорить! — кричу изо всех сил, чувствуя, как гнев поднимается волной, как голос дрожит от обиды. — Убирайся! Мы наговорились достаточно, чтобы я все поняла о твоих намерениях в мою сторону!

Слова вырываются из груди как раненый зверь, и я не пытаюсь их сдержать. Мне все равно, как я выгляжу в этот момент. Мне все равно, что думает Хаос. Я просто хочу, чтобы он исчез. А потом начинаю бежать вверх по ступеням, несмотря на боль в ноге. Каждый шаг причиняет страдание, но продолжаю и продолжаю бежать. Игнорирую звуки его шагов позади, которые не спешат, а просто преследуют.

— Тебе не убежать от меня, малышка, ты же знаешь! — кричит он вслед, и его голос раздается так громко, что я невольно замираю. — Не загоняй себя. Если бы я хотел тебя поймать прямо сейчас, то сделал бы это без труда.

Я слышу, как его шаги замедляются, как он совсем останавливается. Его дыхание все еще тяжелое, но вовсе не от усталости.

— Но я... — его голос падает до низких нот. — Я признаю, что виноват. Что поступил неправильно. Нет, не так, — поправляет он себя уже с грустным смешком. – Я поступал неправильно, прекрасно осознавая, что поступаю неправильно. И это еще хуже.

Я не выглядываю. Просто стою, прижав ладонь к стене, чувствуя, как дерево холодит кожу. Как глаза невольно закатываются, а на губах растягивается улыбка, за которую себя ненавижу. Хаос настолько же невозможен, насколько и забавен. И факт того, что именно за это он больше всего мне нравится, просто не изменить.

— И только потому, что хочу уберечь... — он прерывается, и я слышу, как он пересиливает себя. — Сохранить твою жизнь. Потому не стану действовать грубо. Я хочу вернуть твое доверие, и если ты настолько желаешь продолжить путь, то помогу, как только сама попросишь об этом.

Его слова висят в воздухе, и я чувствую, как те пытаются проникнуть за пределы брони, которую выстроила против него. Но я не позволяю им. Не даю себе поверить. Не смею надеяться.

Я медленно подхожу снова к перилам и выглядываю. Этот разговор начинает вызывать только раздражение. Взгляд сразу встречается с его синими глазами. В них я вижу боль, раскаяние, отчаяние. Но и нечто еще — упрямство, решимость. Он не отступит, даже если буду кричать и брыкаться.

— Иди к черту, Хаос, — произношу я, и мой голос звучит спокойнее, чем то, что на самом деле происходит внутри.

Он замирает, а потом смеется. Это не насмешка, просто искренний смех от которого по моей коже рассыпаются мурашки. Понимаю, что хочется рассмеяться ему в ответ, позволить подняться ко мне и утешить, помочь, ведь чувствую себя ужасно одинокой. Но вместо этого шарахаюсь от перил так, словно они стали раскаленным железом. Сажусь на ступеньку, прижимая ладонь к груди. Сижу так с минуту. Понимаю, что больше не слышу его шагов или голоса. Встаю, осторожно выглядываю за перила – никого.

Начинаю идти, ожидая, что он снова начнет следовать за мной, но внизу слышится только тишина. Мое сердце продолжает биться быстро, но теперь не от страха. От облегчения? Или от чего-то еще, чего я не хочу признавать? Не знаю. И явно не хочу об этом думать. Просто продолжаю идти. Вверх. Все выше и выше, в неизвестность, в надежду, в то, что может стать свободой. Или окажется последним пристанищем.

Но я иду. Потому что остановиться — значит смириться.