Я лежу неподвижно так долго, что собственное тело начинает казаться чужим. Плечо ноет от неудобной позы. Под щекой сбивается складка простыни, царапает кожу, но я не двигаюсь. Даже пальцы держу расслабленными, хотя они сами собой тянутся сжаться в кулак. Я вслушиваюсь в тишину комнаты и считаю удары сердца — слишком громкие, слишком частые, будто оно нарочно хочет выдать меня.

Я должна уйти. Сейчас, пока его магия истощена. Пока он слабее, чем обычно. Пока в доме тысячи дверей — в этом невозможно сумасшедшем месте, которое только притворяется крепостью, — есть хоть одна щель, через которую можно проскользнуть, я проскользну.

Эта мысль холодная и твердая, как лезвие спрятанного кинжала. Я снова и снова прокручиваю ее в голове, чтобы не дать себе отступить. Уйти. Не ждать. Не надеяться. Не верить. Но другая мысль липнет к ребрам, мешает дышать ровно.

А если поговорить с ним?

Я зажмуриваюсь сильнее, хотя и так лежу с закрытыми глазами. Глупость. Непростительная, опасная глупость. Сколько раз я уже пыталась подобрать слова? Сколько раз представляла, как скажу ему: нельзя держать меня взаперти. Нельзя решать за меня, где мне жить, куда идти, кого бояться. Нельзя превращать заботу в клетку, даже если прутья сделаны из магии, шелка и его преданного, слишком внимательного взгляда.

Вдруг он прислушается?

Я не могу отделаться от этого «если». Оно сидит под кожей занозой. Но если Хаос достаточно устал, в нем не бушует прежняя сила, я, возможно, смогу сбежать только сейчас и никогда больше.

Я сжимаю край одеяла между пальцами от волнения. Возможно, он даже не сможет догнать? Глупая надежда, но все-таки. Сидеть на месте, поддаться — еще глупее.

Тут же отпускаю одеяло. Спящие так не делают.

Дверь за моей спиной молчит, но я знаю: он придет. Обещал или не обещал — это не имеет значения. Он всегда появляется тогда, когда я почти перестаю его ждать. Словно чувствует, когда во мне остается слишком много сомнений, и приходит, чтобы добавить новых.

Я медленно вдыхаю через нос. Сумка под матрасом. Кинжал там же. Немного еды. Вода. Достаточно, чтобы начать. Не достаточно, чтобы выжить. Но здесь ничто не достаточно. Здесь даже стены не всегда остаются стенами. Верить нельзя даже собственной тени.

Я слушаю собственное дыхание и заставляю его стать глубже. Медленнее. Как у человека, который спит. Лицо расслабляю медленно: сначала челюсть, потом веки, потом лоб. Труднее всего с руками. Они хотят быть готовы к сражению — схватить, ударить, удержать равновесие, защищаться. Их прячу под одеялом, чтобы не выдать себя.

И тогда за дверью слышатся шаги. Не громкие. Почти осторожные. Сначала — один, чуть тяжелее остальных. Потом пауза. Потом еще два, мягких, как будто тот, кто идет, старается не потревожить сам воздух.

Я не открываю глаз.

По коже пробегает жаркая волна, тут же сменяясь холодом. Сердце ударяет о ребра так сильно, что мне кажется: если он подойдет ближе, он услышит.

За дверью шелестит магия. Странно, но похоже на шелест.

Я узнаю этот звук не ушами — кожей. Воздух будто натягивается, истончается. В нем появляется запах грозы и горьких трав, хотя окна закрыты. Где-то рядом трещит. Потом — тихий щелчок.

Дверь открывается. Я лежу неподвижно. Тишина меняется. В ней появляется он.

Я не вижу Хаоса, но чувствую, как комната словно становится другой. Я узнаю его присутствие слишком хорошо, и это знание раздражает сильнее страха. Он не сразу входит. Замирает на пороге. Представляю, как он смотрит на кровать. На меня. На мои распущенные волосы, лежащие на подушке, на одеяло, натянутое почти до подбородка. Пытается понять, сплю ли я. Или тоже притворяется, что не понимает?

Мои ресницы не дрожат. Я не позволяю им.

Он делает шаг. Потом еще.

Пол под его ногами не скрипит, но я слышу легкое движение ткани, почти неслышный выдох. Он подходит ближе, и запах грозы становится отчетливее. К нему примешивается дым, холодный металл и ощущение — даже не запах, а ощущение, будто буря прошла слишком далеко и теперь распадается над пустой равниной.

Матрас едва заметно прогибается у края, сразу возле меня он опирается на руки. Я не двигаюсь. Он наклоняется. На мгновение мне кажется, что он произнесет мое имя. Тихо, как иногда произносил, когда думал, что я не замечаю в его голосе ничего лишнего. Но он молчит.

Его губы касаются моей щеки. Почти невесомо. Так легко, что это могло бы сойти за прикосновение сквозняка, если бы не тепло, задержавшееся на коже. У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я едва не выдаю себя вдохом, но успеваю удержать его внутри. Пальцы под одеялом немеют от напряжения.

Хаос отстраняется. И дальше происходит то, чего не ожидаю. Он не задает вопросов. Не проверяет замки. Не садится рядом, чтобы смотреть на меня до рассвета, как в одном из моих худших предположений. Он быстро, почти нетерпеливо снимает верхнюю одежду. Слышится мягкий шорох ткани, глухой шелест одежды, брошенной на кресло, затем скрип ремня. Движения у него резкие, обрывистые, как у человека, который держится на одной злости — или на одном упрямстве. Он точно злится и предполагаю, что на себя самого.

Потом матрас снова прогибается. Но не рядом со мной. На другом конце кровати. Он ложится осторожно, не задевая меня, не притягивая, не нарушая дистанции. Между нами остается прохладная пустая полоса кровати, и почему-то она кажется шире любой стены.

Я лежу, не понимая, что делать. Ждать? Заговорить?

Он выдыхает — долго, тяжело. Еще раз. Потом его дыхание начинает выравниваться. А я слушаю. Глубокий вдох. Медленный выдох. Пауза. Снова. Это не игра. Не ловушка. Хаос сильно устал. Или он настолько хорош, что обманывает даже свое тело?

Я осторожно приоткрываю глаза.

Комната тонет в полумраке. Светильник у стены горит слабым янтарным огнем, и в нем Хаос кажется не тем, кем бывает днем. Не угрозой. Не магией, облеченной в человеческую форму. Не тьмой, которая научилась улыбаться.

Он просто лежит на боку, отвернувшись чуть в сторону. Темные волосы растрепаны, одна прядь упала на лоб. Плечи расслаблены так, как никогда в нем этого не замечала. Даже ладонь на простыне раскрыта — беспомощно, почти по-человечески.

Я медленно приподнимаюсь на локте. Он не шевелится. Сердце снова бросается вскачь, но теперь не только от страха. Я смотрю на него, пытаясь разглядеть подвох, найти напряжение в мышцах, готовность в пальцах, тень улыбки у губ. Ничего. Только усталость. Настоящая. Тяжелая. Такая, что придавливает его к кровати сильнее любых цепей.

Я сглатываю. Вот он — момент. Тот самый, о котором я думала все это время. Я должна встать, взять сумку. И бежать. Но вместо этого еще несколько мгновений смотрю на него. На ровно поднимающуюся грудь. На темные ресницы, отбрасывающие тонкие тени на скулы. На линию рта, сейчас лишенную привычной насмешки.

«Поговори с ним», — шепчет что-то внутри. Я сжимаю зубы. Нет.

Если я разбужу его, то больше не смогу выйти. Он посмотрит на меня так, будто уже принадлежу его миру, а я снова начну искать слова, оправдания, смысл. А смысл прост: меня держат взаперти. Я спускаю ноги с кровати.

Пол холодит ступни, и этот холод отрезвляет лучше пощечины. Я двигаюсь медленно, беззвучно, не глядя на Хаоса дольше необходимого. Каждый шаг кажется предательством — и это злит меня так сильно, что идти становится легче.

У края кровати я опускаюсь на колени.

Матрас приподнимается с тихим шелестом ткани. Задерживаю дыхание и смотрю выше, на Хаоса. Он все еще спит. Я тянусь под матрас и нащупываю сумку. Грубая ткань касается пальцев. Вытаскиваю ее осторожно, сантиметр за сантиметром, словно из-под матраса может вырваться не вещь, а чей-то крик. Сумка оказывается у меня на коленях. Я быстро проверяю содержимое: кинжал, завернутый в ткань. Моя драгоценность в этом ужасном мире.

На подносе у окна еще осталось немного еды. Снова бросаю взгляд на Хаоса. Он не двигается. Уже смелее подхожу к подносу, беру пару ломтей хлеба, яблоко, кусок сыра. Пальцы действуют быстрее мыслей. Я складываю все в сумку, затягиваю ремешок, перекидываю через плечо. Вес провизии почти смешной, но для меня и это может стать спасением, свободой. Или смертью. Понимаю, что разницы почти нет. Готова ко всему.

Подхожу к двери. Берусь за нее и медленно поворачиваю. Ручка холодная. Слишком холодная — как металл на морозе. Не поддается. Конечно не поддается. Он бы не оставил дверь незапертой

Я закрываю глаза на долю секунды. Раздражение поднимается к горлу горячим комом. Глупо было надеяться. Дверь открылась для него, не для меня. Это место слушается только его, его магию, поддается приказам. Для меня оно остается клеткой.

Поворачиваю ручку еще раз — сильнее. Бесполезно. Внутри все проваливается от разочарования. Все мои попытку могут стать бесполезными? И тут меня посещает мысль. Дикая, нелепая, почти смешная. Но я уже видела достаточно невозможного, чтобы не смеяться над нелепыми идеями. Медленно опускаю сумку на пол, раскрываю ее и достаю кинжал. Лезвие тускло блестит в полумраке. Оно кажется обычным, но пальцы вспоминают, те символы, украшающие рукоять и лезвие. Я смотрю на дверь. Потом на Хаоса. Он спит. Прижимаю лезвие к деревянной поверхности у замка и провожу вниз.

Сначала ничего. Только тонкий царапающий звук. Успеваю расстроится и посмеяться над собой. Но потом дверь вздрагивает.

Я отдергиваю руку, но поздно: по месту пореза расползается свет. Синий — резкий, холодный. Тьма — густая, как чернила. Они переплетаются, вспыхивают, бегут по древесине тонкими жилами. Дверь мерцает, словно сделана не из дерева, а из ночного неба, разбитого трещинами. Я замираю, прижимая кинжал к груди. Свет гаснет. В комнате снова тихо. Слишком тихо. Я осторожно тянусь к ручке. Она поворачивается легко и дверь открывается.

Я едва не подпрыгиваю на месте, сдерживая визг. Воздух вырывается из меня коротким, бесшумным толчком. Хватаюсь за косяк, чтобы не потерять равновесие.

Открылась. Она открылась!

За порогом темнеет лестничная площадка, знакомая и чужая одновременно. Я поднимаю сумку, крепче сжимаю кинжал и уже делаю шаг наружу, когда что-то тянет меня назад.

Не магия. Хуже. Я оборачиваюсь, поверхностно дыша. Хаос спит. Мирно, глубоко. Так, будто впервые за долгое время позволил себе упасть, не выставив вокруг шипы. Его грудь медленно поднимается и опускается. На лице нет жесткости. Нет тени тревоги. Нет той пугающей уверенности, с которой он обычно говорит.

Я знала, что все между нами не может длиться долго. Но все равно надеялась, что сможем продлить момент, найти выход.

Такие истории не живут долго. В них слишком много боли, власти, мы слишком разные существа для тех, которые могут продолжить путь вместе. Но я не думала, что конец окажется таким болезненным. Таким тихим. Без крика, без последней ссоры, без слов, которые можно носить с собой как проклятие или оправдание.

Он просто спит. А я ухожу. Горло сжимается. Я злюсь на себя за слабость, так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает. Отворачиваюсь резче, чем нужно, будто могу отсечь взглядом все, что тянется следом.

Нет.

Я не останусь из жалости. Не останусь из благодарности. Из-за того, что влюблена в этого невозможного мужчину как полная дура. Просто беру себя в руки и выхожу. Дверь за моей спиной остается приоткрытой, и мне приходится заставить себя не оглянуться снова. Я спускаю дыхание вниз, в живот, как учила себя в моменты страха, и делаю первый шаг.

Снаружи меня встречает первый этаж. Как и тогда. Пространство простирается вверх невозможной бездной. Лестницы, пролеты — все тянется ввысь, теряясь в сумраке. Этажи нависают один над другим кругами, множатся, повторяются, будто это место не построено, а взращено из чьего-то бредового сна. Только тусклый свет бра, висящих на стенах, немного разбавляет эту мрачную обстановку. Двери — они разные. Красные желтые, серые и многие из них вовсе словно не из дерева. Но это больше не удивляет. Теперь я не та, что раньше. Я знаю, как идти и как действовать. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Я вспоминаю из записей в книгах, которые прочла в комнате знаний о том, что есть двери, которые нельзя даже трогать: слишком гладкие, без тени под порогом; те, что дышат; те, у которых ручки теплые, как кожа. Помню узоры, означающие опасность. Помню, что некоторые стены любят слушать, и возле них нельзя произносить ничего важного.

Сжимаю кинжал в руке крепче. Он кажется единственной настоящей вещью в этом месте. И иду. Сначала быстро, почти бегом, пока страх еще подталкивает в спину. Потом медленнее. Преодоление расстояния требует сил, дыхания, ноги начинают гудеть, плечо ноет от ремня сумки, хотя весит она совсем не много. Я считаю этажи, пока не сбиваюсь. Потом считаю двери. Потом шаги между поворотами.

Время здесь ведет себя странно, но где-то далеко свет меняется. Сумрак становится гуще, тени вытягиваются длиннее. Свет в бесконечной веренице бра начинает тускнеть. Значит, приближается вечер. Или то, что это место выдает за вечер.

Я поднимаюсь все выше. Один пролет. Второй. Десятый. Двадцатый. Сотый?

Иногда мне кажется, что я слышу позади шаги, и тогда замираю, прижавшись к стене. Но это только дом. Или башня. Или голодные коридоры. Они шепчутся древесиной, камнем, сквозняком, но за мной никто не идет. Никто. Это слово должно успокаивать. Вместо этого от него холодеют пальцы.

К наступлению ночи я уже почти не чувствую ступней. Колени дрожат, когда делаю каждый новый шаг, поднимаясь по ступеням. Я останавливаюсь на площадке между двумя лестницами, упираюсь ладонью в стену и склоняю голову. Волосы падают на лицо, липнут к губам. Я сдуваю прядь и вдруг улыбаюсь. Тихо, неверяще.

Я смогла.

Пусть пока не выбралась. Пусть впереди еще бесконечность этажей, неизвестные комнаты и чудовище, которое выходит ночью на охоту. Но я выбралась из комнаты Хаоса. Открыла дверь. Прошла так далеко, что, если он проснется сейчас, ему придется догонять меня слишком долго.

Расправляю плечи от гордости за себя. В груди вспыхивает крошечное, упрямое торжество. Оно не согревает полностью, но достаточно сильное, чтобы я снова подняла голову. Теперь нужно найти место для ночлега. От этой мысли улыбка исчезает.

Ночью придет оно.

Я помню. Не разумом — телом. Темное чудовище, которое движется там, где нет света. Зубы, когти, запах сырой земли, которые исходили от него в Лощине Лизоглота. Я не знаю, откуда оно берется, но хорошо помню, почему охотится именно на меня, и знаю одно: оставаться в коридоре после наступления темноты нельзя.

Осматриваюсь в поиске подходящей двери, знака или просто чуда. Передо мной — ряд дверей. Одни слишком высокие, как для великанов. Другие низкие, почти детские. На одной вырезаны птицы с человеческими глазами. На другой — серебряные линии, складывающиеся в узор, который больно рассматривать дольше пары секунд.

Я иду вдоль них медленно.

Рука с кинжалом опущена, но готова подняться в любой момент. Я ищу хоть какую-нибудь знакомую дверь.

Комната с говорящими вещами.

Я вспоминаю ее почти с нежностью: ворчливый шкаф, зеркало, которое слишком много знает; кресло, обижавшееся, когда на него садились резко; кровать, которая давала непрошенные советы, словно знала, что именно меня ждет. Безопасное место. Странное, но безопасное. Там можно скрыться и переждать ночь.

Я выглядываю за перила, смотрю вверх на пролеты и парой этажей вверху нахожу глазами дверь, которая кажется похожей именно на ту, о которой подумала совершенно случайно. Случайно ли? Бывает ли в этом месте вообще что-то случайное?

Бегу. Мне стоит спешить. Очень, очень спешить. Кажется, уже слышу рокот внизу. Или это просто звук балок дома? Сложно определить, ведь домыслы обнимают ужасом нутро с каждым мгновением сильнее.

Темное дерево. Небольшая латунная ручка. Дверь наконец-то предстает прямо передо мной. Она. Или почти она? В этом месте «почти» может стоить жизни. И я прекрасно знаю о рисках. Я стою перед дверью и пытаюсь прислушаться, потом заглядываю в замочную скважину, но все бесполезно. Наверняка магия дома хитрее таких простецких манипуляций.

За ней тихо, темно. Не та вязкая тишина, от которой волосы встают дыбом. Обычная. Глухая. Комнатная. Я прижимаю ладонь к ручке. Она прохладная, но не ледяная. Не живая. Не пульсирует.

«Хорошо. Это уже хорошо», — думаю или говорю про себя. Уже не важно. Почти каждая дверь за которой скрывалась опасность, была часто странной снаружи.

Я оглядываюсь на темнеющий лестничный пролет позади с опаской. Тени уже начинают собираться в углах плотнее, чем должны. Где-то далеко, этажами ниже, раздается звук, похожий на скрежет когтя по камню. Проверять и смотреть вниз за перила совсем нет желания. Резко выдыхаю и открываю дверь.

Шаг. И мир меняется.

Почти сразу становится ясно, что ошиблась.

Воздух ударяет в лицо сыростью и гнилью. Под ногами вместо пола — влажная земля, покрытая тонким слоем лишайника. Я спотыкаюсь, но удерживаюсь, взмахнув рукой. И остаюсь одна. Передо мной чернеет лес. Деревья стоят слишком плотно, их стволы похожи на обугленные кости. Кроны высоко вверху переплетаются так густо, что небо видно рваными лоскутами. И в этих лоскутах виднеется слишком огромная алая луна. Не просто алая — кровавая, тяжелая, будто набухшая. Ее свет льется на землю, на корны, на мои руки, сжимающие кинжал. От него все вокруг кажется раненым, искаженным, словно вижу сон при температуре в сорок градусов.

Я медленно поворачиваюсь, ищу дверь, пытаясь понять, нужно ли вернуться, но та исчезает. Не сразу: я успеваю увидеть прямоугольник коридорного света, тонкий и дрожащий. Потом он схлопывается.

Ее нет. Остаются только деревья. Они повсюду. В горле пересыхает от ужаса. Приходит понимание, что без Хаоса, без его умения выбирать нужные двери, я — ничто.

— Нет, — выдыхаю, чувствуя. Как руки начинают дрожать, а воздуха становится мало для глубокого вдоха.

Слово падает на землю и тонет во мху.

Тени вокруг шевелятся. Сначала я думаю, что это ветер. Ветки качаются, лунный свет ломается, всякое может мерещиться, если ты устала, голодна и напугана.

Но ветра нет. Черные крупные листья неподвижны. А тени продолжают двигаться, выползать из самых укромных мест. Вытягиваются из-под корней, расползаются по земле, меняют форму. Там, где красный свет касается камней, тени искривляются, словно им больно. Они дергаются, извиваются, наползают друг на друга. Не черные пятна — тела. Тонкие, плоские, словно голодные. Я делаю шаг назад и пятка цепляется за корень. Сразу несколько теней бросаются к моим ногам. Взмахиваю кинжалом. Лезвие проходит рядом с одной из них, и та взвизгивает — тонко, не голосом, а разрезанным воздухом. Синяя искра вспыхивает на кромке металла.

Тени отступают. На мгновение.

Я не жду второго приглашения попасть на пиршественный стол этих тварей. Разворачиваюсь и бегу между деревьями, не зная куда. Сумка бьет по бедру. Ветки хлещут по лицу и кривыми лапами. Я пригибаюсь, перепрыгиваю через корни, скольжу по мокрой земле. Порывистое дыхание разрывает грудную клетку, легкие горят. Позади шуршит тьма.

Они преследуют, текут по земле слева и справа от меня. Они гораздо быстрее меня, разумные, ведь осторожно пытаются сомкнуться в полукруг, загоняя меня в ловушку.

Я чувствую, как холод касается щиколотки. Рывком поднимаю ногу, едва не падаю, ударяю кинжалом вниз. Попадаю во что-то плотное. Тень отскакивает, оставляя на коже ледяной след. Что-то брызжет мне в лицо и когда вытираю его пальцами вижу на них красную кровь. Они живые, их можно ранить, а значит они будут бояться смерти. Или нет? Не похоже, чтобы эти существа вовсе чего-то боялись. Их голод так велик, что не замечают больше ничего вокруг.

Резко вскидываю взгляд, впереди между стволами мелькает просвет. Я бросаюсь туда.

Еще шаг. Еще. И вдруг земля уходит из-под ног. Тени обвивают мои лодыжки. Не касаются — хватают. Скользкие, холодные, сильные и злые.

Я падаю вперед, ударяюсь ладонями о землю. Кинжал едва не вылетает из руки. Воздух выбивает из груди. В рот попадает земля вкус грязи и железа — я прикусила губу. Дергаюсь, пытаюсь отползти, но тени тянут назад.

— Нет! — на этот раз я кричу.

Лес отвечает шелестом, словно подбадривая существ вокруг меня. Красная луна висит над ветвями, равнодушная и огромная. Но и в ее лице я вижу насмешку. Переворачиваюсь на спину и бью кинжалом по тому, что держит ноги. Лезвие вспыхивает синим. Одна тень рвется, распадаясь дымом. Вторая отпускает. Я подтягиваю колени, собираюсь вскочить.

Что-то выныривает из темноты слева. Вижу только пасть. Не звериную, но и не человеческую. Просто щель, полную острых черных зубов. Она смыкается на моей ноге. Боль взрывается в теле так ярко, что на мгновение словно слепну. Крик застревает в горле, превращается в хрип. Я вцепляюсь пальцами в землю, выгибаюсь, пытаюсь ударить кинжалом, но рука не слушается. Ногу дергают вниз, в темноту между корнями. Тепло крови мгновенно растекается по коже, и тени вокруг приходят в безумие.

Они чувствуют ее. Чувствуют меня.

Я смотрю на красную луну сквозь черные ветви, и мир сужается до боли, грязи под ногтями и зубов, которые впиваются глубже. «Вот и все» — приходит странно спокойная мысль. Начинаю понимать: не будет долгого побега, разговора. Не будет рассвета, за которым я наконец увижу выход.

Я открыла не ту дверь. И теперь мне конец...