Ванная комната встречает меня холодом и запахом влажности. Зеркало над раковиной отражает девушку, которую едва узнаю. Лицо бледное, почти прозрачное, глаза огромные и обрамлены темными кругами от усталости и недосыпа. Черная помада размазана по щекам, волосы спутаны в непослушные пряди. Я выгляжу как привидение, которое только что выбралось из могилы.

Медленно подхожу к раковине и включаю воду. Она ледяная, почти обжигает, когда касается моего лица. Я умываюсь, стараясь смыть черную помаду, стираю ее с губ, со щек, со лба. Вода становится черной, словно я умываюсь в чернилах. Но когда вытираю лицо полотенцем, помада снова проступает на губах. Не размазанная, не нарисованная — просто появляется, словно выходит из самой кожи.

Черная магия. Королевы Пик.

Я хватаюсь за край раковины, чувствуя, как головокружение накатывает волной. Комната начинает вращаться, и я закрываю глаза, пытаясь унять панику. Руку жжет. Боль становится все более острой, все более невыносимой. Черные вены уже ползут по предплечью, поднимаются выше, к шее. Я чувствую, как тьма медленно, но верно поглощает меня, превращает в нечто иное.

Нет. Нет, я не позволю этому случиться.

Открываю глаза и смотрю на себя в зеркало. На девушку, которая вот-вот может исчезнуть, но должна быть сильной, потому что иначе нельзя.

Беру расческу дрожащей рукой и начинаю расчесывать спутанные волосы. Каждый взмах причиняет боль — не только физическую, но и эмоциональную. Вспоминаю, как Хаос касался моих волос, как его пальцы скользили по прядям. Помню его запах, голос, улыбку. И это воспоминание одновременно придает мне сил и разрывает сердце на куски.

Постепенно привожу волосы в порядок. Поправляю платье, которое изрядно помялось, но все еще выглядит относительно прилично. Надеваю ботинки, завязываю шнурки. Каждое движение требует концентрации, потому что голова кружится, а руки дрожат.

Первые симптомы ускорения действия яда. Понимаю это. Знаю, что у меня не так много времени. Если останусь в доме Мартовского Зайца, то жить останется не так долго.

Выхожу из ванной комнаты, и сразу же вижу Шляпника. Он стоит на коленях перед огромным сундуком, разбрасывая содержимое по полу. Вещи летят во все стороны — какие-то странные предметы, книги, куски ткани, что-то, что выглядит как старые подсвечники и лампы. Шляпник копается в этом хаосе с такой сосредоточенностью, что не замечает моего появления.

— Где же... где же... — бормочет он себе под нос, перебирая вещи все быстрее и быстрее. — Должно быть здесь. Я помню, что положил его сюда. Точно помню...

И вдруг — радостный крик.

— Нашел! — вскрикивает Шляпник, вскидываясь на ноги с такой скоростью, что волосы развеваются вокруг его лица. На его губах расцветает улыбка, которая выглядит как солнце, пробившееся сквозь облака. — Нашел!

Он оборачивается ко мне, и я вижу, что на его плече висит сумка — старая, потертая, но прочная. В руках же он держит сверток из черной ткани. Шляпник подходит ко мне, и в его глазах горит что-то, что напоминает надежду и решимость одновременно.

— Элис, — говорит он, и его голос звучит серьезнее, чем когда-либо. — Я хочу дать тебе нечто. Нечто, что может спасти твою жизнь, если... если чудовище придет за тобой снова.

Мое сердце начинает биться быстрее от воспоминаний о той адовой твари. Я смотрю на сверток, и что-то внутри меня подсказывает, что это не просто подарок. Шляпник разворачивает сверток медленно, почти торжественно, словно открывает святыню. И когда черная ткань падает, я вижу кинжал.

Он из бронзы, с острым лезвием, которое блестит в свете ламп. На лезвии выгравированы символы — похожие на те, которые я видела на шее Хаоса. Те самые символы, которые горели золотым огнем, когда Королева Пик мучила его. Мой дыхание перехватывает. Если магия, сковавшая Хаоса такая древняя, то этот кинжал не менее опасен.

— Это кинжал соткан из древней магии, — говорит Шляпник, подтверждая мою догадку. Его голос звучит как голос жреца, совершающего ритуал. — Он способен убивать порождения Королевы Пик. Ее тьму. Ее проклятия. Это оружие было создано давно, еще до того, как она впустила в себя черную мглу. Это одно из немногих средств, которое может причинить вред ее созданиям.

Он протягивает мне кинжал, и я беру его дрожащей рукой. Лезвие холодное, почти ледяное, но когда касается моей кожи, ощущаю тепло. Не обжигающее, а успокаивающее. Символы на лезвии начинают светиться мягким золотым светом, словно узнали меня.

— Если тот монстр еще раз настигнет тебя, — говорит Шляпник, и его голос становится низким, почти угрожающим, — просто ударь прямо в грудь, показывает он на себе, укладывая ладонь на солнечное сплетение. Вонзи кинжал в сердце, и оно погибнет. Это существо не бессмертно. Оно просто очень старое и очень голодное.

Я смотрю на кинжал, оценивая его красоту и смертоносность одновременно. Вес оружия в руке ничто в сравнении с весом огромной ответственности, которую оно несет вместе со своим свойством.

Шляпник вздыхает с грустью, и его улыбка становится немного печальнее.

— Хотя, если честно, — говорит он, переводя все в шутку, — лучше бы тебе вообще не встречаться с этим монстром. Просто беги, не оглядываясь, и все будет хорошо.

Я кладу кинжал снова в сверток и убираю его в сумку, которую подготовил Шляпник для меня. Там уже лежит еда — хлеб, сыр, какие-то фрукты, бутылка с водой. Все необходимое для выживания. Я закрываю сумку и смотрю на Шляпника.

— Спасибо, — говорю и глаза щиплет от слез. — Спасибо за то, что вы меня спасаете. Хотя я вовсе не та Элис, которая вам нужна.

Шляпник смотрит на меня долгое время. Его голубые глаза светятся чем-то, что я не могу разобрать. Рука мужчины поднимается, и он касается моей щеки — нежно, осторожно. Его палец скользит по коже, оставляя след тепла.

— Может быть, ты именно та? Вдруг? — спрашивает, и в его голосе звучит сомнение, но не в моих способностях, а в чем-то другом. В чем-то, что касается моей личности, моей сущности. — Может быть, судьба знает больше, чем мы.

— Вряд ли. — Хлопаю его по плечу, стараясь утешить. – Если бы я была той самой, то непременно поняла бы это. Так?

Он не отвечает, просто тяжело вздыхает.

Я подхожу к окну и вижу Мартовского Зайца и Соню, которые ждут нас на улице. Они выглядят такими маленькими, такими беззащитными. Мартовский Заяц прыгает вверх и вниз, явно нервничая, а Соня просто сидит на земле, поджав лапки.

— Они тоже пойдут? — спрашиваю, нервно потирая запястье. — Они совсем беззащитные малыши. Было бы лучше их оставить дома.

Шляпник громко смеется. Это не злой смех, а смех, который звучит как музыка, как напоминание о том, что в этом мире все еще есть радость.

— О, Элис, — говорит он, вытирая слезы смеха с лица. — Ты зря оцениваешь храбрость и умения по размерам или по милой мордочке зверьков. Самые храбрые часто самые милые и добрейшие существа на свете. Мартовский Заяц может казаться сумасшедшим, но он способен на многое. А Соня... — Он улыбается, вспоминая что-то. — Соня может быть маленькой, но она опаснее любого клинка в бою.

Я смотрю на Шляпника, и мое сердце начинает таять. Этот человек — существо — спасает меня, хотя я не та, кого он ищет. Он дает мне оружие, еду, защиту. Он верит в меня, когда я сама в себя не верю. Порыв эмоций сам подталкивает к действиям, а приближающаяся смерть, заставляет быть искренней и честной. Подхожу к нему и обнимаю. Просто обнимаю, не думая, не планируя. Мое лицо прижимается к его груди, и я чувствую, как его сердце начинает биться быстрее. Мои руки обхватывают его спину, и я позволяю себе просто быть рядом с ним, позволяю себе почувствовать, что я не одна.

— Спасибо, — шепчу в его вельветовый жакет. — Спасибо за то, что вы меня спасаете. Спасибо за то, что не оставили и сами готовы рискнуть собой ради этого..

Шляпник на мгновение замирает. Его руки висят по сторонам, словно он не знает, что с ними делать. Но потом — медленно, осторожно — он обнимает меня в ответ. Его подбородок опускается на мою голову, и я чувствую, как он глубоко вдыхает.

— Все будет хорошо, — говорит он, и его голос звучит как обещание. — Все будет хорошо, Элис. Мы не оставим тебя в беде. Никогда.

Я отступаю, и наши глаза встречаются на мгновение. Его рука поднимается к моей щеке, и он касается ее большим пальцем — нежно, почти с трепетом. Его голубые глаза смотрят на меня так, словно видят что-то, что я сама не вижу. Словно видят не просто девушку, которая попала в беду, а нечто большее. Нечто важное.

В его взгляде я замечаю сомнение, но не в моих способностях. Сомнение в том, что я действительно не та Элис, которую они ищут. И это сомнение выглядит как надежда.

— Пора, — говорю я, потому что чувствую — если останусь здесь еще минуту, то просто развалюсь на куски от эмоций. — Пора идти.

Шляпник кивает, хотя его рука все еще касается моей щеки. Он отпускает меня неохотно. Мы выходим из дома. Мартовский Заяц тут же прыгает ко мне, издавая звуки, которые звучат как смесь радости и беспокойства. Соня подходит и взбирается по моей ноге выше, обвивает шею кладет маленькую лапку на здоровое плечо.

— Ты готова? — спрашивает Соня. Она знает, что я боюсь и поэтому поддерживает как может.

— Нет, — отвечаю честно. — Но я все равно пойду. – Улыбаюсь сквозь дрожь, ведь помню, как ужасна Лощина. Сколько призраков прошлого в себе таит.

Шляпник встает рядом со мной, и мы вместе смотрим на Лощину Лизоглота. Туман уже начинает подниматься с земли, словно встречает нас. Черные деревья выглядят еще более зловещими в свете дня, чем ночью. Они словно ждут нас, словно знают, что мы вернемся.

— Вперед, — говорит Шляпник, делая первый шаг к низкому забору, воротам, и его голос звучит как боевой клич. — Вперед, в Лощину. Вперед, к спасению! – Старается выглядеть он более радостным, чем это вписывается в ситуацию.

Я делаю первый шаг. Потом второй. Соня немного напрягается, но все равно ласково гладит меня лапкой по плечу. Мартовский Заяц идет позади, словно охраняя тыл шеренги. Шляпник открывает ветхие ворота. И мы вместе входим в туман, в черный лес, в Лощину Лизоглота.

Боль в руке становится острее с каждым шагом. Черные вены ползут все выше и выше. Но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться.

Потому что впереди — спасение. Или смерть. Но в любом случае — конец этого кошмара.

Туман обвивает ноги, словно пытаясь замедлить мой шаг. Я чувствую его холод, его влажность, его попытку втянуть меня вниз, под землю. Но я не позволяю себе остановиться. Шляпник идет впереди, его рыжие волосы выглядят почти светящимися в полумраке Лощины, словно фонарик, ведущий нас сквозь тьму. Мартовский Заяц прыгает позади, его очки периодически запотевают от влажного воздуха. Соня сидит у меня на плече, её маленькие лапки крепко держатся за мою одежду.

Первый час пути проходит почти спокойно. Черные деревья стоят по обе стороны от узкой тропы на которую мы свернули с более широкой, той, которая ведет в замок. Их ветви переплетаются так плотно, что образуют почти непроницаемый купол.

— Знаешь, — говорит Шляпник, оборачиваясь ко мне с широкой улыбкой, — при таких темпах мы доберемся до хижины Лизоглота очень быстро и без приключений. Может быть, даже успеем к чаю!

Его голос звучит легко, почти весело, но я вижу напряжение в его плечах, в том, как его глаза постоянно осматривают местность. Он пытается подбодрить нас, отвлечь от страха, который начинает медленно, но верно заполнять воздух вокруг.

— Чай? — спрашиваю я, и мой голос звучит слабее, чем хотела бы. — Здесь, в Лощине?

— Почему бы и нет? — смеется Шляпник. — Лизоглот может быть немного... странным, но он все еще помнит о вежливости. Я надеюсь.

Мартовский Заяц издает звук, похожий на нервный смешок.

— Ты надеешься? — кричит он, прыгая выше обычного. — Ты не уверен? Ты не уверен в своем собственном друге?

— Я уверен, что он был моим другом, — поправляет Шляпник, и в его голосе появляется нотка грусти. — Но прошло очень много времени. Люди... существа... меняются.

Мы идем дальше, и я замечаю, что туман становится все более плотным. Он уже не просто окутывает ноги — он начинает подниматься выше, обвивая талию, грудь. Я чувствую, как он проникает в легкие, как становится все сложнее дышать. Черные деревья становятся все более зловещими, их стволы выглядят как кости, их ветви — как когти, готовые схватить.

Красные глаза начинают появляться в тумане. Сначала их мало, но с каждым шагом их становится все больше. Они горят в темноте, словно угли в костре, и я чувствую, как они смотрят на нас, изучают, оценивают.

— Шляпник, — спрашиваю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри все трепещет от страха. — Все в порядке?

— Да. В полнейшем, — пытается изобразить он безмятежность, хотя вижу – он тоже напуган. Начинаю понимать — Шляпник не был в Лощине слишком давно и не знал, насколько здесь все плохо. Как сильно она изменилась. – Как твоя рука? – уводит тему в сторону.

Я смотрю вниз на свою руку, на повязку, которую наложил Мартовский Заяц перед уходом. Жидкость, которая была зеленой, теперь выглядит более светлой, почти прозрачной. И самое главное — боль. Жжение, которое было невыносимым, теперь стало просто ноющей болью. Черные вены, которые ползли по моему телу с такой скоростью, теперь движутся медленнее, как будто что-то их остановило.

Я прижимаю руку к груди, чувствуя, как облегчение начинает распространяться по всему телу.

— Боль... уменьшилась, — говорю я, и голос звучит почти как удивление. — Черные вены... они не распространяются так быстро.

Шляпник замирает и оборачивается ко мне. На его лице расцветает улыбка — настоящая, искренняя, не натянутая для поддержки морали.

— Я же говорил, — произносит он, и в его голосе звучит облегчение. Он вздыхает глубоко, словно только что сбросил огромный груз с плеч. — Я же говорил, что Лощина замедляет время. Здесь ты будешь в безопасности. Здесь яд не сможет так быстро тебя поглотить.

Мартовский Заяц прыгает вверх и вниз, издавая звуки, которые звучат как смесь радости и облегчения.

— Да! Да! Это хорошо! Это очень хорошо! — кричит он, его голос эхом отскакивает от черных деревьев. — Она будет жить! Она будет жить!

Соня издает тихое мурлыканье, которое звучит как одобрение. Её маленькие лапки крепче сжимают мою одежду, и я чувствую, как её маленькое тело расслабляется.

Мы продолжаем идти, и с каждым шагом я чувствую себя немного лучше. Боль в руке становится все более терпимой, и это дает мне силу продолжать. Шляпник начинает рассказывать истории — о времени, когда Лощина была еще красива, когда в ней жили летающие существа с переливающимися крыльями, когда воздух был полон музыки и смеха.

— Когда-то здесь были сады, — говорит он, указывая на черные деревья, которые окружают нас. — Розы, лилии, все самое прекрасное, что только можно представить. Летающие существа порхали между цветами, их крылья светились всеми оттенками радуги. Это было похоже на сказку.

Я слушаю его слова и вспоминаю. Вспоминаю комнату в доме с тысячей дверей, где видела маленьких человечков с крыльями. Они были такими красивыми, такими живыми. Я догадываюсь, что это были существа из Лощины, что они когда-то жили здесь, в этом месте, которое теперь выглядит как кладбище.

Мы идем дальше в молчании. Шляпник периодически пытается шутить, чтобы разрядить напряженную атмосферу, но его шутки звучат все более натянуто, отчаянно. Я вижу, как его плечи становятся все более напряженными, как глаза начинают светиться не весельем, а беспокойством.

Туман становится все более плотным. Мы уже не видим ног друг друга, только верхние части тел. Красные глаза становятся все более многочисленными, и я чувствую, как они смотрят на нас, как они следят за каждым нашим движением. Голоса начинают раздаваться в тумане — тихие, едва слышные, но уже присутствующие. Они зовут нас, манят, пытаются отвлечь от пути.

Но я не слушаю. Я просто следую за Шляпником, за его рыжими волосами, которые выглядят как единственный маяк в этой бесконечной тьме.

— Шляпник, — спрашиваю я, когда туман становится настолько плотным, что едва вижу его. — Ты точно знаешь, где искать Лизоглота? Ты помнишь дорогу?

Шляпник замирает на мгновение. Его плечи напрягаются, и я вижу, как его рука поднимается к лицу, словно он пытается стереть что-то с глаз.

— Да, — говорит он наконец, и его голос звучит как голос человека, который пытается убедить не только меня, но и себя. — Да, я помню. Помню каждый изгиб этой тропы, каждое дерево, каждый камень. Я был здесь много раз. Я помню дорогу.

Мартовский Заяц издает звук, похожий на всхлип.

— Ты помнишь? — кричит он. — Или ты надеешься, что помнишь?

— Помню, — повторяет Шляпник, и на этот раз его голос звучит более твердо. — Я помню.

Мы идем дальше, и туман начинает медленно рассеиваться. Сначала я не замечаю этого, но потом вижу, что черные деревья становятся все более редкими. Красные глаза исчезают в тумане, голоса становятся все более тихими, все более отдаленными. Через время удается рассмотреть вдали её. Хижину.

Она огромна — намного больше, чем я ожидала. Стены сделаны из черного дерева, которое выглядят так, словно вот-вот развалятся. Крыша покрыта мхом и лишайником, и из неё торчат куски дерева, словно кости скелета. Окна пусты — в них нет стекла, только черная пустота. Дверь висит на одной петле.

Шляпник замирает передо мной. Я вижу, как его спина напрягается, как его руки сжимаются в кулаки. Когда он оборачивается ко мне, замечаю, что его глаза наполнены слезами.

— О боже, — шепчет он. — О боже, что произошло?

Он подходит ближе к хижине, и я следую за ним. Шляпник касается стены, и его рука дрожит. Я вижу, как он пытается что-то сказать, но слова застревают в горле.

— Когда-то это был красивый дом, — говорит он наконец, и его голос падает. — Когда-то здесь было тепло, свет, жизнь. Лизоглот любил этот дом. Он создал его сам, камень за камнем, дерево за деревом. Он был так горд...

Его голос обрывается, глаза опускаются и следят за клубящимся туманом у ног. Он поднимает их, но больше не пытается вселить в наши души оптимизм.

— Я думаю, он мертв, — говорит Шляпник тихо. — Думаю, что наш друг мертв.

Мартовский Заяц издает громкий звук, похожий на крик. Соня прижимается ко мне еще ближе, и я чувствую, как её маленькое тело дрожит.

И именно в этот момент происходит нечто неожиданное.

Из-за одного из черных деревьев выпрыгивает тень. Силуэт человека, но не совсем. Фигура огромная, намного выше обычного человека, но исхудавшая. На нём висят лохмотья — остатки того, что когда-то было одеждой. Кожа бледная, почти прозрачная, словно никогда не видела солнца. И глаза — его глаза слепы. Они белые, мутные, покрыты пленкой.

Я кричу. Не могу сдержаться. Мой разум сразу же предполагает, что это чудовище, что оно пришло за мной. Отступаю на шаг, готовясь бежать, готовясь сражаться, выхватив из сумки кинжал.

Но Шляпник поднимает руку, останавливая меня.

— Нет, — говорит он. — Нет, это не оно!

Фигура издает громкий звук, похожий на рычание, но не совсем. Это рокот, который звучит как смесь боли и удивления.

— Кто вы? — кричит существо. — Что вы забыли в моей Лощине?

Шляпник делает шаг вперед, и я вижу, как его лицо выражает жалость, боль.

— Лизоглот, — говорит он, и его голос звучит мягко. — Это я. Это Шляпник.

Огромная фигура замирает. Её слепые глаза поворачиваются в сторону Шляпника, словно пытаясь увидеть его, хотя это невозможно.

— Шляпник? — спрашивает голос, и в нём звучит неверие. — Это ты? Это действительно ты?

— Да, это я, — отвечает Шляпник, и я вижу, как его плечи содрогаются. — Это я, мой старый друг.

Лизоглот делает шаг вперед, полностью показываясь из тумана. Он великан — намного выше, чем я думала. Его голова почти касается нижних ветвей черных деревьев. Но он исхудавший, словно не ел месяцами, может быть, годами. Его седые волосы длинные, спутанные, грязные. Одежда — просто лохмотья, которые едва держатся на теле.

Но его глаза — его слепые белесые круги — выглядят так, словно видят больше, чем зрячие.

— Почему ты пришел? — спрашивает Лизоглот, и его голос надламливается. — Почему ты пришел в это место? Здесь ничего больше не осталось. Здесь только смерть и тьма.

Шляпник подходит ближе, и я вижу, как он поднимает руку, словно хочет дотронуться до своего друга, но потом опускает её.

— Я пришел, потому что мне нужна твоя помощь, — говорит Шляпник. — Мне нужна помощь для моей подруги. Она беглянка Королевы Пик. Её отравляет магия Пик, и ей необходимо убежище. Место, где она сможет спрятаться, где яд не будет так быстро отравлять.

Лизоглот молчит долгое время. Его слепые глаза смотрят в пустоту, словно он видит что-то, что не видим мы. Потом он издает звук, похожий на смешок, но это не смешок. Это звук боли, отчаяния, одиночества.

— Ты просишь меня помочь беглянке Королевы Пик? — спрашивает он. — Ты просишь меня впустить её в мой дом? Ты знаешь, что это значит? Ты знаешь, что Королева Пик может прийти за ней?

— Я знаю, — отвечает Шляпник. — Но я верю, что ты поможешь. Я верю, что в тебе осталось достаточно доброты, чтобы помочь невинной девушке.

Лизоглот издает еще один звук, похожий на смешок.

— Доброта? — спрашивает он. — Ты говоришь о доброте? Я потерял всю доброту давно, Шляпник. Потерял её, когда потерял свет, дом, когда потерял всё и всех...

Но несмотря на слова, Лизоглот все равно делает шаг в мою сторону.

— Представься, маленькая смертная, — приказывает он, склоняясь так близко, что волосы разлетаются от его порывистого дыхания.

— Я я Элис Харрингтон, — отвечаю, запинаясь. Лизоглот выглядит почти как чудовище. Это пугает. Сильно пугает.

— Элис? Ты наша Элис? – шепчет он гораздо мягче мое имя, словно молитву.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но встревает Шляпник:

— Возможно. Мы не уверены, — отвечает он и тут же подмигивает мне, чтобы помалкивала.

Огромная рука Лизоглота поднимается к моему лицу, шершавые худые пальцы начинают изучать его. Аккуратно, так, что и не подумала бы. Тяжелый вздох вновь вырывается из его носа. Он убирает руку от меня и взмахивает ей. Дверь, которая висела на одной петле, медленно открывается полностью под невидимой властью этого древнего существа.

— Два дня, — говорит он, и его голос звучит как приговор. — Я дам вам два дня по новому порядку отсчета. Называйте как хотите то, во что превратилось время. Две луны. Не больше. После этого вы должны уйти.

Шляпник смотрит на меня, и вздыхает.

— Два дня — это всё, что нам нужно, — говорит он. — Вполне достаточно.

Мы входим в хижину Лизоглота.

Внутри она выглядит намного больше, чем снаружи. Стены из черного дерева возвышаются высоко, словно мы находимся внутри огромного ствола. На полу лежат шкуры животных, которые когда-то наверняка были красивы, но теперь выглядят старыми и потёртыми. В углах стоят огромные сундуки, покрытые пылью и паутиной. На стенах висят картины — портреты летающих существ, которые когда-то жили в Лощине. Их крылья светятся на холстах, словно те до сих пор живы. Но слой пыли быстро дает понять, что это лишь отпечаток прошлого, запечатленный в рисунках.

Лизоглот ведет нас в комнату, где стоит огромная кровать, сделанная из черного дерева. Рядом с ней стоит стол, на котором лежат разные предметы — книги, свечи, старые свертки.

— Здесь ты будешь спать, — говорит Лизоглот, указывая на кровать. Его голос звучит как голос человека, который не привык быть вежливым, но пытается быть таким. — Мартовский Заяц, помоги ей.

Мартовский Заяц тут же подходит ко мне и начинает помогать снять повязку с руки. Его маленькие лапки дрожат, но он работает аккуратно, осторожно. Соня жмется ко мне, сидя на плече и помогая справиться с болью. Шляпник садится в кресло у окна, которое в этой комнате хотя бы имеет стекла. Лизоглот в это время приносит чашу с похожей зеленой жидкостью, какую ранее накладывал на мою рану Заяц.

— Это лекарство, — говорит хозяин Лощины. — Оно замедляет яд. Не лечит, но замедляет. Это всё, что я могу предложить тебе Элис.

— Спасибо, Лизоглот, я очень признательна.

Великан не отвечает, только кивает. То ли кажется, но на его лице проступает гримаса боли.

Мартовский Заяц наносит лекарство на мою руку, и я чувствую, как холод начинает отступать. Боль становится менее острой. Он накладывает новую повязку, и его маленькие лапки работают с такой нежностью, что я чувствую, как слезы начинают катиться по моим щекам.

А еще я чувствую себя очень слабой. Мышцы не слушаются, голова кружится, в глазах темнеет. Я пытаюсь встать, но ноги не держат. Шляпник тут же вскакивает и пытается придержать за плечи. Все смотрят на меня слишком обеспокоенно. Я знаю, что это значит. Но Лизоглот как раз воремя возникает перед нами с чашкой воды.

— Пей, — приказывает он, и его голос звучит как голос врача, который видел много пациентов и знает, что нужно делать.

Я пью воду, и она холодная, свежая, как будто ее только что достали из источника. Вода помогает, но я всё равно чувствую себя так плохо, что едва могу держать чашку в руках.

Шляпник помогает мне лечь и сам садится на край кровати. Смотрит со смесью беспокойства и печали, сжимает мою руку и только сейчас ощущаю, как холодна моя ладонь в сравнении с его.

— Если бы мы остались в моем доме, — говорит он тихо, — то тебя бы уже не было в живых. Яд распространялся бы слишком быстро. Но здесь, в Лощине, время движется иначе. Здесь ты будешь жить. – Повторяет он уже то, что слышала, но эти слова опять успокаивают.

Я смотрю на него, и мой разум начинает отключаться. Всё кружится перед глазами, и я чувствую, как сон начинает поглощать. Последнее, что я вижу перед тем, как закрыть глаза, — это лицо Шляпника, его глаза изучают меня с такой надеждой, что сердце невольно сжимается в груди от печали.

И потом — только тьма.