«Кроме того, господа, есть очень серьезные об­стоятельства, о которых я должен говорить. Конеч­но, имеются в виду...»

Самоубийство Гоффмана беспокоит Генриха больше, чем преступление Крайгера, вызывая в нем не только страх, но и презрение. (Одним из недо­статков моей работы с Нацистской партией было то, что зло, содеянное ею, всегда таило опасность стать смертоносным. Великолепные побочные про­дукты производства явились угрозой всему процес­су. Я чувствовал себя как родитель талантливого, но гиперактивного ребенка: отведи от него на время свой взгляд — Сталинград 1943, например, — и уже не подсчитаешь вред, который он себе может при­чинить.) Он не знает причины самоубийства Гофф­мана. Он не знает деталей. (А я знаю. Я там был, хотите верьте, хотите нет, проездом. Добавил за­ключительные штрихи, проверил свободно болта­ющиеся нити, натяжение, веса, противовесы: зло не отдыхает, и так всегда.) Генрих не знает, что Маркуса Гоффмана убило покалывание после онемения. Короткий сон в своей койке в свободное от дежур­ства время. Его левая рука лежит под острым углом у него под головой. Сосуды пережаты. Онемение. Он проснулся, как это обычно бывает, от мучитель­ной боли с чувством, что рука его не слушается. А потом он обнаружил, пытаясь рассмотреть что-нибудь в темноте, что его рука была сама не своя: странным образом приподнятая, казалось, она под­чиняется только собственной воле.

Раньше с ним такого не случалось. Он будто ни­когда не прикасался к своей руке и никогда не ощущал своего прикосновения к ней. То, как он, испытывая усиливающиеся покалывания, вернул ее тому, кому она принадлежала, напомнило ему о еврейке в сарае. Ее рука упала вниз... Ее рука...

Да. Воображение — скользкий путь. Выбрав его однажды, неизвестно, где вы кончите.

Генрих стоит напротив зеркала в ванной и скру­пулезно моет руки. Мыло хорошее, пена — пример гиперэнтузиазма. Ему не нравится прическа. Несмот­ря на все трудности — может быть, это покажется некоторым извращением, поскольку именно опасе­ние провело его через оба дела, а высвеченный страх менее устрашающ, чем темнота, — дополнение его речи в конце концов потекло...

Я хочу также поговорить с вами по очень се­рьезному делу. Я имею в виду... уничтожение еврейской расы... Большинство из вас должны представлять, что значит, когда лежат в ряд сто трупов, или пятьсот, или тысяча. Необхо­димость выстоять до конца и в то же время — за исключением случаев человеческой слабо­сти — сохранить благопристойность сделала нас взыскательными. Это страница славы в нашей истории, которая никогда не была на­писана прежде и которую уже никогда не на­пишут потом... Проклятье величия заключа­ется в том, что нам приходится идти по тру­пам, чтобы создать новую жизнь. И все же мы должны... очистить почву, не то в противном случае она не даст плодов. Мне будет тяжело нести...

Его все еще волновало это; но и ночь, проведенная под покровом огней и кроваво-красного полотнища с кулисами, ведущими в вечность, и нечеткий образ безжизненного, голодного призрака Крайгера и Гоффмана ускользали от него, их смысл, необыкно­венная развязка, таящая в себе опасность... и, убегая, так сказать, ad libitum¹³⁷, он пытается воспользоваться окольным путем и отходит от выстраданной и доро­гой ему речи:

...должен быть доведен до конца, не нанеся вреда умам и душам наших лидеров и их при­ближенных. Опасность велика, ибо единствен­ный короткий путь лежит между Сциллой, которая таит в себе опасность превратиться в хладнокровное животное, неспособное це­нить жизнь, в то время как ее нужно ценить (он думает о Вилли, о шиньоне, об аттестате с отличием, о пяти горластых мальчуганах, ко­торым не суждено родиться), ее просто необ­ходимо ценить, господа, и Харибдой, которая скрывает в себе опасность стать мягкими, нерешительными, нервно ослабленными или заработать психическое расстройство...

В конце концов теряешь и самых блестящих сво­их студентов. Так я довел Генриха до самоубийства (после продолжительных приступов тошноты, боли в желудке и целого ряда психических расстройств, свидетельствующих о том, что даже рейхсфюреру сложно осуществить все, о чем он говорил) в 1945 го­ду. Но оцените по достоинству то, как он пытался держаться. Оцените приверженность к цивилизован ной жестокости. Ничего не бесит Старика так, как она. Он может простить животное внутри вас, разла­гающее вас морально. Но он не сможет простить вам то, что вы пригласили животное к столу.

Но вся система лопнула, скажете вы. Лагеря смер­ти были освобождены. Долбаные наци проиграли.

Да, дорогие мои, они проиграли, но их победа не была моей целью. (Это, прежде всего, была цель их самих, этих придурков.) В конечном итоге их победа не имела никакого значения после того, что они сделали, поскольку миллионы людей отказались от нелепого заблуждения, что Бог любит мир.

Генрих, кстати, очень удивился, когда обнаружил, что кричит в агонии в аду после того, как проглотил приветственный коктейль.

♦

А мне пришлось, не знаю почему.

Вечер в Клеркенуэлле. Пишу часами. Безразлич­ный ко всему дождь, небо Лондона, похожее на легкое заядлого курильщика. Весь Сити, уставший, с боль­ными ногами и мокрой кожей, разошелся по домам. Разошелся по домам в поисках утешения от работы. Разошелся по домам, чтобы есть, пить, мастурбиро­вать, болтать, курить, смотреть по телевизору «Кто хочет стать миллионером?». Разошелся по домам к своему заурядному существованию, лишь временами прерываемому ужасным намеком на то, что, несмот­ря на все, несмотря на сериал «Улица коронации», сигареты «Силк Кат», супермаркет «Сейнзбериз» и две недели Уимблдонского турнира, несмотря на все это и еще множество других вещей, заурядное суще­ствование однажды будет окончательно остановлено — смерть поставит свою точку. Я сидел у окна в квартире Ганна и наблюдал за тем, как офисы и бан­ки выдыхали людей, — за систолой и диастолой часа пик. Я видел то же, что и всегда, и считал своей обязанностью убедиться в том, что каждый незем­ной наблюдатель мог видеть, как люди избегают Бога. Все же какими красивыми вы кажетесь мне даже спустя все эти годы! Глаза, — я никак не могу привыкнуть к красоте человеческих глаз, — так явно подчиненные душе и готовые продемонстрировать мои достижения.

Трудно объяснить причины того, как я оказался здесь. Я расскажу вам одну из них.

Не так давно, пребывая в мире довольно продол­жительное время, я решил вернуться немного назад во времени и побродить среди плебеев, чтобы поще­котать нервы и встряхнуться. Нужно поддерживать форму. Опытные мастера во всем мире скажут вам, что просто необходимо время от времени стричь кого-либо, чтобы не потерять сноровку. Так я очутил­ся на опушке леса в северной части равнины Солсбе­ри (Стоунхендж? Моя работа. Ритуальное изнасило­вание, пытки и убийство. Календарь? Эти ученые-исследователи просто смешат меня.) вместе с Эдди и Джейн. Эдди слышал в последнее время какие-то голоса, выражаясь точнее, голоса Баракила, Ариоха, Изекеила, Йеквона и Самшиила, нашептывавшие ему на ушко с утра пораньше. В любом случае несколько часов назад они еще не знали друг друга, хотя скорее это Джейн не знала Эдди, который уже некоторое время наблюдал за ней. Эдди — тридцатидвухлетний радиоинженер с головой, похожей на пивную кружку, карими глазами и вечно черным ногтем на большом пальце. Джейн — двадцатичетырехлетняя брюнетка, ничем не примечательная, но и не уродина, одна из двух служащих маленькой компании по прокату ав­тофургонов, расположенной на окраине города и не имеющей своей собственности.

На лице у Эдди явно проступает потенциал серий­ного насильника. Снять с него маску, и трудно сказать, сколько (девушки, берегитесь!) будет жертв. Плюс его мама, фанатичная католичка, что само по себе является своего рода сахарной глазурью на торте. Ребята работали некоторое время, но признавались, что в конечном счете, вопреки своим ожиданиям, им требовался Голос Своего Господина, чтобы завершить начатое. Со мной такое часто случалось. Я передавал им полномочия, но рано или поздно они робко при­ползали обратно, сняв в почтении головные уборы, интересуясь, не найдется ли у меня минутки, чтобы... э-э-э ... и т. д. «Эдди, — обратился я к нему голосом его матери, — все в порядке, ты не попадешься». (Вот то, что вам нужно услышать, — не то, что поступок мож­но оправдать морально, а то, что о нем никто не узна­ет.) Это сработало.

Большинство из вас захотели бы получить описа­ние похищения, изнасилования и убийства, пустую болтовню с трупом в стиле Томаса Харриса¹³⁸, и, по­верьте, будь это Ганн, вы бы наверняка получили все. В псевдопоэтической обертке, пара трогательных деталей, вроде тени от облаков и яркого образа пус­той банки из-под кока-колы у ее колена, немного болтовни—типа наблюдений за полетом птахи, — что­бы отвлечь вас от мысли о том, что все происходящее, возможно, приятно возбуждает его (да и вас тоже), но даже столь откровенных фактов некоторым из вас будет недостаточно, чтобы испытать то удовольствие, которое испытывает Ганн, этот трусливый садист. «У меня были связаны руки, и мне пришлось зани­маться оральным сексом». Это всего лишь безликие детали, взятые из газет, но фонари все равно продол­жают мерцать, и раздается колокольный звон. Он успокаивает себя тем, что работа писателя заключа­ется в передаче всей правды без разбору, будь то ра­дости материнства или подробности убийства. «Про­должай в том же духе, — рявкала на него Пенело­па, — и пополнишь список авторов-мужчин, которые писали о насилии мужчины над женщиной. Описание того, как мужчина убивает женщину, выделилось в отдельный жанр. Конечно, я понимаю, что ты обязан писать об этом, если это составная часть мира (наря­ду с дружбой, честью, истинной добротой и гибелью за свою веру, но, может быть, ни одна из этих тем не так интересна для тебя в творческом плане), но ты также обязан понять, какое значение это имеет для тебя и зачем ты пишешь об этом. Потом, Деклан, не приходи ко мне весь в слезах, если выйдет, что ты пишешь об этом, потому что тебе это нравится». Как видите, критические высказывания Пенелопы были не в его пользу, но я уверен, что тупоголовый Ганн усвоил урок.

Но это и не Ганн, слава Богу, а дело Эдди и Джей не главное. Дело в том, что в самый разгар действия мимо проползла собака.

Черная. Эта собака знавала лучшие дни. Собака была измученной. Не знаю, откуда появилось это несчастное создание, но если она и знавала лучшие времена, это было давным-давно. Сказать, что с этой собакой что-то произошло, значит сказать, что в августе сорок пятого в Хиросиме произошли неболь­шие беспорядки. С этой собакой случилось буквально все. Ее сбила машина, в результате чего собака лишилась одной передней ноги и сломала заднюю. Ее движение представляло собой странную комбинацию прыжков и перемещения волоком. Но это было одно из последних происшествий с ней. Один глаз вытек. Пасть (челюсть, кстати, была тоже раз­бита) загноилась от какой-то инфекции, шерсть вылезла почти целиком. На голой коже виднелись раны от ударов, большинство из них гноились. За­дница кровоточила, а наполовину видный член был воспален.

Но дело не в этом. Вы ведь не считаете, что дело в этом? Эй, вы там! Я председательствовал во время мучений и смерти миллионов людей, испытывая эмоциональное возбуждение, подобное тому, которое испытывает метрдотель ближе к вечеру в пятницу. Уж не подумали ли вы, что вид больной дворняжки разобьет мое сердце?

Нет, дело не в этом. А в том, что за несколько мгновений до смерти эта собака остановилась, чтобы нюхнуть и лизнуть свернувшуюся поблизости кала­чиком другую собаку, у которой была течка. Я внима­тельно наблюдал за ней. Я подумал, учитывая ее со­стояние, что она просто не сможет. Часть меня даже (не знаю почему) искренне надеялась на это. Я наде­ялся, что близость смерти избавит ее от бессмыслен­ных инстинктов. Я надеялся, она просто сдохнет.

Но этого не произошло (она сдохла менее чем через минуту). Она подпрыгнула-подползла, накло­нила свою уродливую морду, потянула воздух, лизну­ла, и какой-то внутренний голос сказал мне: «Это ты, Люцифер».

На самом деле я никогда не желал своей работы (как плачутся все диктаторы). Беда в том, что, когда мы оказались в аду, все смотрели на меня. (Как бы описать ад? Пустынный ландшафт, заполненный причиняющей невыносимые страдания непрерыв­ной жарой, вечный алый полумрак, вихри пепла, вонь боли и грохот... Если бы только это. Ад представляет собой две вещи: отсутствие Бога и присутствие вре­мени. И бесконечные вариации на эту тему. Звучит неплохо, что скажете? Доверьтесь мне.)

Я не желал этой работы, то есть не хотел посвя­тить все свое оставшееся время работе против Бога, не хотел становиться олицетворением зла, но взгля­ните на все моими глазами: что касается Его, между нами все было кончено. Никакой примирительной чашки капуччино в присутствии великодушного офи­цианта. Никаких отношений. Никаких открыток с надписями: «Видел это и думал о тебе, с любовью, Люцифер». Да вы знаете всю эту рутину. Вы расходи­тесь? Обмен локонами, раздел и упаковка CD, возврат колец, симпатичные игрушки тянутся в обе стороны и разрываются.

То, что я чувствовал себя отвратительно, не име­ет никакого значения. Не имеет никакого значения то, что я понял, что, возможно, вел себя как нетер­пеливый младенец. Не имеет значения, что я (мы все) хотел начать все сначала. Не имеет значения. Ты — ангел, ты падаешь, больше тебе не подняться, все, ко­нец. (Или, по крайней мере, тебя заставили в это поверить до этого странного поворота событий.) Посвяти мы себя изучению рака или спасению до­машних животных, все равно мы бы не оставили и следа в Его бесконечно жестоком сердце, так же как в первоклассном сердечке Назаретянина, предназна­ченного с того момента человечеству. (Младшенький и его сердце. Словно беременная женщина с расту­щей грудью: убирайся, это для ребенка.) Счет был всем нам известен. Счет: Бог - до фига, ангелы — ноль. И все смотрели на меня. Если бы я сплоховал, меня бы растерзали на месте. Что же касается речи во славу ужаса и подземного мира, в котором, хотя я сам прятался в его пере, Мильтон все же ухитрился лишить нас ангельской славы (так же как и перечис­ление опустошений, которым подверглось ангель­ское войско), должен сказать: что бы я ни потерял, мой хорошо подвешенный язык остался со мной. Нужно было видеть, как эта речь потрясла их. К концу ее я развернулся вовсю. Хотя во мне царило уны­ние. У меня было примерное представление о том, каким должно быть настоящее зло. У меня было при­мерное представление о том, что оно должно быть требовательным. Но я повторяю: разве у меня был выбор?