Après déjeuner⁹⁷ в аду снова и снова появляются по­добные шуточки, порядком набившие оскомину. Обстановка, полагаю, вам знакома: расслабленные пояса, от вина и гашиша в голове туман, всем процес­сом руководит джин, в воздухе стоит запах портвей­на и бренди, необузданность тела, чья-то бессвязная болтовня... «В чем состоит величайшее зло?» — гово­рит кто-то. Обычно это Таммуз, чья склонность к рефлексии может иногда приводить в ярость, или Асбиил, который просто любит поспорить. Они бук­вально помешаны на пытках. Настолько, что иногда впадают в отчаяние. В конце концов, после несколь­ких часов болтовни о тисках для больших пальцев, горячих башмаках и дыбе я говорю им: все, что нам нужно, — система. Без системы, без видения всей картины, без машины, которую стоит лишь раз завести и она будет работать сама без перерыва, наша ра­бота — просто вандализм.

Возьмем, к примеру, пытку. Чего вы ждете от пыт­ки? Вы ждете страданий жертвы, вероятно аромата страха, parfum⁹⁸ боли, разоблачения рабской зависи­мости от тела, постепенного возврата к торжеству плоти над духом. Вы ждете, что жертва лишится стойкости перед лицом неминуемо растущего соот­ношения: удовольствие, движимое вами, растет про­порционально ее страданиям, ваши возможности получить удовольствие превышают ее возможности страдать; размер ее страданий соответственно ни­когда не будет достаточен. (Что меня раздражает в пытках, так это то, как много требуется времени, чтобы жертва смогла осознать невозможность комп­ромисса. Мучителю ничего не надо от нее, кроме стра­даний. Истязуемый то и дело болтает, хнычет, назы­вая имена, раскрывая тайны, рассказывая о взятках и обещаниях. Язык заставляет ее — если он еще в ее распоряжении, если его еще не отрезали и не поджа­рили — утвердиться в вере, что это поможет. Добро­вольное молчание жертвы, изредка нарушаемое криками и стонами, — знак того, что в ее сознании происходит сдвиг, что она полностью осознает ситуа­цию.) Вы также ждете деградации жертвы в ее соб­ственных глазах, разложения всего того, что присуще личности, развития из субъекта объекта. Вот почему первоклассные мучители принуждали своих жертв вступить в необычную связь с инструментами пыток прежде, чем эти инструменты были использованы по назначению: плеткой нужно ласково провести над плечами или поясницей; розги, стрекала, хлысты, палки с металлическими наконечниками, дубинки нужно поцеловать, поласкать или проявить свое почтение как-то по-другому, будто они сами являются чувствующими субъектами, а истязуемый — объектом их внимания. Вам хочется показать жертве, что вы контролируете все во вселенной, в вашей вселенной, и вся прежняя иерархия лишена юридической силы.

Рано или поздно (это от вас не зависит, так зало­жено природой) все это приводит к отчаянию. Жерт­ва падает духом. Предпочтения изрядно вспотевшего мучителя на стороне смерти, а не жизни. Недости­жимым идеалом истязателя является жертва в состо­янии, при котором она молит о смерти, но не полу­чает ее. В аду это, конечно же, не считается недости­жимым идеалом. Там это просто рутина.

Да, да, да, отчаяние — это прекрасно, а истяза­ние — безошибочный способ пробудить его, но мне приходится им напоминать (к этому моменту пьяни­цы уже клюют носом, а олухи грезят наяву или ковы­ряются в зубах), что, хотя все связанное с пребыва­нием в заключении и приятно, настоящая награ­да — достижение такой ситуации, при которой отча­яние будет процветать само по себе, без малейшего вмешательства с нашей стороны, когда люди сами придут к нему, когда мир не сможет существовать по-другому.

Уффенштадт, Найдерберген, Германия, год 1567. Марта Хольц стоит обнаженная в деревенской церк­ви, она вся дрожит. Марта начинает понимать, поче­му Бертольд обманул ее. Инквизиторы, три францис­канца во главе с аббатом Томасом Регенсбергским, сидят на стульях из красного дерева, которые обра­зуют неровный полукруг между перилами алтаря и первой скамьей. Горит жаровня, издавая шипение и потрескивание и расцвечивая грубую резьбу оранже­вым светом. Распятие Иисуса слева от алтаря в тени напоминает птеродактиля, а ваза у ног Пресвятой Девы изрыгает бледно-желтые нарциссы. Запах (я представляю себе) холодного, окуренного фими­амом камня. Первая скамья вообще-то была четвер­той: братья убрали три первые скамьи, чтобы осво­бодить место. У Марты, поскольку она была вовсе не глупа (это одна из причин, по которым она здесь находится), возникло подозрение, для чего им нужно было место. Это подозрение дало о себе знать снача­ла в стопах, коленях, затем стремглав переместилось к пояснице, животу, ребрам, груди, горлу и лицу. Ско­ро оно заполнило ее всю, словно орда мохнатых па­уков. Она начинала понимать, почему Бертольд об­винил ее, — это была его работа. Бертольд приехал в Уффенштадт три месяца назад. У нее с ним почти ничего и не было. Однажды он помог ей поймать сбежавшего поросенка. В другой раз она дала ему попробовать сливовый пирог, который испекла на день рождения сестры. Но ни в первый, ни во второй раз ей не показалось, что он питает по отношению к ней какие-либо чувства, ей бросилось в глаза лишь то, что он, как и все мужчины в деревне, считает ее очаровательной женщиной и наверняка завидует Гюнтеру Хольцу. (В этот момент, тогда, когда она поняла, что Бертольд работает на францисканцев и что пустое место перед алтарем послужит ареной для воплощения хитроумных затей добрых Отцов церк­ви, которые они пустят в ход при допросе, официальный ответчик Регенсберга сообщал Гюнтеру о том, что, если Марту признают виновной в колдовстве, за ее казнью последует конфискация всего имущест­ва, — пусть даже оно нажито совместно в браке, — при­надлежащего ей, не говоря уже о том, что будет внесено в список: утварь, топливо, работники. В этот момент Гюнтер смотрит на широкое пористое лицо ответчика с тремя серебряными шрамами, похожими на рыбьи кости, и думает о бледной мягкой талии Марты, о ее черных глазах и необычно низком голо­се, о том, как она веселила его, постоянно заставляя его доказывать свою мужественность, думал о малень­кой родинке во впадине под левой коленкой, о ее дыхании, наполненном запахом пшеницы, о крошеч­ном ребенке в ее чреве. Он думал о том, что убьет этого ответчика, что бы ни случилось. Ответчика и Бертольда. Косой. Но сначала Бертольда. Он думает обо всем этом и еще о многом другом, что уже не поможет неаккуратно обритой Марте, которую на ощупь обследует трио, чей исследовательский инте­рес, как и ожидалось, возрастает, когда дело заходит о ее вагине, грудях и анусе.) Марта, отключившись от происходящего, пытается найти в своей памяти что-то приятное, то, что объединяет ее с Гюнтером, например та теплая летняя ночь, когда они плавали в Дунае и занимались в воде любовью, едва касаясь призрачных рыб под сводом свирепых созвездий. Она никогда не видела папу Римского. Она никогда не слышала о папе Пии XII, который под давлением вашего покорного слуги даровал формальную власть инквизиции в 1320 году. Она никогда не слышала ни о папе Николае V, который 130 лет спустя расширил ее полномочия, ни о папе Иннокентии VIII, чья Бул­ла, которую вполне мог продиктовать и я, приказы­вала гражданским властям оказывать всяческое содействие инквизиторам и передавать им права юрисдикции и исполнения в вопросах, касающихся ереси и колдовства. Марта никогда не слышала ни об этих добрых прелатах, ни о папских буллах, ни, само собой, о теологии. Между прочим, Марта не умеет ни читать, ни писать. (Для соблюдения всех фор­мальностей добавлю, что этого не умеет и Гюнтер.) Она понятия не имеет, что уголь в жаровне, раска­ленное железо, тиски для больших пальцев, пики, кошка-девятихвостка⁹⁹, кнуты, молотки, щипцы, гвозди, веревки, горячий стул, кандалы, ножи, то­поры, вертел приготовлены для нее; она и понятия не имеет, что ее общение со всеми этими предмета­ми инициировано книжниками из Ватикана и не­сколькими папами, среди которых одни были напу­ганы, другие прозорливы, но все они смогли уловить, какую выгоду сулит охота на ведьм. Марта никогда не слышала о братьях Шпренгере и Крамере, моих лучших студентах среди всех немецких доминикан­цев, чей бескорыстный труд «Malleus Maleflcarum»¹⁰⁰, опубликованный восьмьюдесятью одним годом ра­нее, подробно излагал схему обнаружения, допроса и казни девушек и молодых женщин, которым было суждено стать подозреваемыми. Она никогда не была на шабаше, не подписывалась кровью, не приносила в жертву младенцев, не одаривала псалом­щика «постыдным поцелуем», не летала на метле, не имела — прошу прощения — половых сношений ни со мной, ни с одним из моих похотливых замес­тителей. В действительности прегрешения Марты ничтожны: украла апельсин, пожелала лихорадки фрау Гриппель, обозвала Хельгу пердуньей, сосала член Гюнтера (могу вам сказать, превосходнейшая сосиска), восхищалась прелестью моих объятий в водах Дуная, считала себя самой красивой девушкой в Уффенштадте.

Нет, Марта была хорошей девушкой. Богу следо­вало бы лучше о ней заботиться. Но ведь так всегда с Создателями, их пути неисповедимы. А Его нет.

Будь это не там и не тогда, Марта точно бы подо­шла поближе к жаровне, чтобы погреться. А так как она находится там и тогда, то держится на максималь­ном расстоянии от жаровни. Вопрос явно идиотский, даже для неграмотной жены фермера. «Вы верите в колдовство»? Нет — противоречие доктрине Церкви; да — автоматическое признание в связи с оккультны­ми науками. Как долго вы служите Сатане? Я не служу Сатане. Как вы заключили с ним договор? Нет никакого договора. Ваш нерожденный ребенок зачат демоном? Нет, мужем. Как имя демона, с которым вы имели половые сношения? Не было никакого демона. Вы занимались с ним содомией и забеременели от него?

Аббат Томас, пятидесяти восьми лет, полный, на голове выбрита тонзура, глаза цвета конского кашта­на, сильное вздутие живота; лучше бы здесь не было братьев Клемента и Мартина. У него склонность к вспыльчивости, у нашего Томаса, да такая, что он может воспламениться при малейшей провокации. А обнаженная, обритая, невиновная в возведенных против нее обвинениях Марта — более чем провока­ция. Бесконечная в киселе его мозгов мысль о Марте (или Вильхомене, или Инге, или Элизе, или еще о ком-нибудь) — вечная провокация. Томас удивитель­ным образом рассечен. Большая, здравомыслящая его часть знает, что девушек мучают и убивают ради его удовольствия и выгоды. Но другая его часть тре­бует морального оправдания. И она требует этого громогласно. Кричит об этом. Это и воспламеняет вспыльчивый ум. (Вы звоните и говорите, что забо­лели, так? С вами, разумеется, все в порядке. Вы приготовили большую речь, диагноз разочаровал и вызвал дрожь—дурацкий грипп, — и провалиться вам, если к моменту, когда вы повесите трубку, вы уже не начнете сомневаться, нет ли у вас гриппа. Эх, люди, вам, кровь из носу, нужно соврать, и вы уже верите своим бредням. Так же и аббат Томас. Лезвия медлен­но проникают под ногти, и посыпались признания негодницы. Боже мой, я ведь был прав! Дьявольская сука! И ты посмела обмануть святого божьего слугу? Слава богу, что я настоял на своем!..)

Для поиска метки ведьмы приглашается исполь­зуемый специально для этой цели человек. Третий сосок, шрам, родинка, прыщ, веснушка, жировик, бородавка, родимое пятно, царапина, струп — прак­тически любой физический дефект кожи. Специа­лист, которому впоследствии хорошо заплатят, если он обнаружит знак ведьмы, проводит много времени, осматривая клитор Марты, который не слишком уж большой, чтобы выдать его за сосок ведьмы, но вот он с облегчением заметил родинку во впадине под левой коленкой. («Она принадлежит только мне, — го­ворил ей Гюнтер, целуя ее в первую брачную ночь. — И это, и это, и это».) Он переворачивает ее на жи­вот — так лучше видно, а я тем временем добавляю огонька в церковные детородные органы, и францисканская страсть заполняет эфир запахом пота и сала. Специалист достает из кармана засаленный кожаный мешочек. От слез Марты каменный пол становится влажным. Тень птеродактиля содрогается, кажется, удлиняется, затем опадает. Профессионал достает из мешочка несколько блестящих спиц разной длины и толщины. Теперь он поворачивается к разгорячен­ным братьям, подводит спицу к родинке и задержи­вает ее на мгновение в воздухе, затем поворачивает­ся. «Милорды, мой печальный долг заключается в том, чтобы сообщить вам, что эта женщина, несомненно, ведьма. Я уколол эту отметку за коленом, и, как вы могли заметить, она не произнесла ни едино­го звука». Ему даже не нужно думать об этом. Долгая практика, годы таких вот уколов научили его, какие пятна чувствительны, а какие нет. Эта дрянная дев­чонка — сама чувствительность. Уколи ее где-нибудь, и она взвоет так, что обрушится крыша. Поэтому вместо укола слова. Он предпочитал докладывать о других успешно выполненных уколах, чем осущест­влять сами уколы. Текущий тариф оставался без из­менений.

Извините, если я не остановлюсь на подробно­стях. Тот же самый вопрос: на этот раз мучение как стимул ответить по-другому. Две минуты и восемь секунд Марта держится. Ровно две минуты восемь секунд. Но ясно, что, после того как ей сломали вто­рой палец и распятый Иисус не подал никакого знака, что он спустится к ней как супергерой, чтобы спасти ее, а Святая Дева не закрыла ее непроницаемой ко­роной материнской защиты, у Марты развязался язык. Но это не поможет, ибо инквизиторам просто нечего делать с ее признанием. Два младших брата, Клемент и Мартин, знают, что это моя работа. В глубине души они понимают, что Бог не имеет никакого отношения к отрыванию щипцами женских сосков. Они знают, что это я — наплевать, они еще никогда так хорошо себя не чувствовали, на земле нет ничего подобного (они поспорят о том, что этого нет и в раю, на молодое местное вино и перченую рыбу). Аббат Томас, напротив, пытается время от времени скрыть увечья своего восприятия псалмами. Мгнове­ния, когда ему кажется, что он исполняет Божью волю, похожи на пятна голубого на туманном небе. Он не может открыть самому себе правду о самом себе, и эти абсурдные колебания между вожделением и фальшивым рационализмом я считаю достаточно пикантными, они мне гораздо больше импонируют, чем отказ от хлеба Клемента и Мартина.