«Все в порядке, — думала Харриет, — он совершенно безобиден; знай он об этом, он бы точно перестал гнать эту пургу».

Она все еще сидела, отвернувшись, ее лицо не выражало ничего, кроме глубокой скуки. Но мне ничего и не нужно, чтобы понимать многое. В этом еще одно преимущество быть мной.

Вечеринка в Мейфэре оказалась достаточно скуч­ной (легенда рока, в прошлом — гуру гитары, похожий на бродягу, бисексуал со следами от плеток на коже, а сейчас он нервозный транссексуал со спаленными волосами и кожей, напоминающей застывшую овся­ную кашу, страдает расстройством желудка и посто­янно находится в состоянии депрессии), и Харриет, я, Джек, Лайзетт, Тодд, Трент и кучка других обессилевших гуляк, захватив опиум, отправились в какой-то притон в стиле «Касабланки»⁹⁵, принадлежащий нашему маэстро. Дом просто огромен; выгодная сделка всего за восемь с половиной, как утверждает Харриет, которая думает, не перекупить ли его, если при их встрече хозяин окажется способным сообра­жать хотя бы в продолжение некоторого времени. Комнаты, комнаты, комнаты и то здесь, то там разбро­санные закрытые места для курения, в обстановке которых заметно потворство всем атрибутам маври­танского убранства. Все хотят увидеть этот прекрас­ный дом в фильме. Все хотят дать нам денег. Даже какой-то мультимиллионер, справившись не то с оче­редным приступом булимии, не то с последствиями дозы кокса, спустился к нам, чтобы предложить нам свой скромный взнос. Среди талантов Харриет (боль­шинство из которых были развиты у нее в раннем возрасте вашим покорным слугой) есть и такой: она, как никто другой, умеет пустить свеженькую сплетню для истеблишмента, используя свои тайные каналы.

— Никак не могу вспомнить, откуда у меня взялась мысль о восьми из десяти. Но, как и все мои преды­дущие находки, она великолепна.

Боюсь, они снова заставляют меня разглаголь­ствовать, хотя сердце к этому совсем не лежит. Чес­тно говоря, у меня хронический гастрит и не сильная, но глубокая головная боль в районе глазных яблок. Что-то мне стало... не по себе... сразу после нашей с Харриет поездки в «роллсе». Как приехали... и...

— Восемь из десяти, — продолжаю я, как вдруг что-то странное начинает происходить в желудке Ганна, словно полупереваренная рыба делает сальто. — Удачное соотношение, это доказано, вспомните об успеш­ной долгосрочной рекламной кампании «Вискас». Я имею в виду, восемь человек из каждого десятка. Об успехе я уж позабочусь.

Все они здесь вовсе не ради Люцифера, а просто ради ясновидящего, хотя делают вид, что им интерес­но, и хихикают, когда нужно. Я уже было собрался вытащить кого-нибудь из кружка английских поэтов, например сидящего, скрестив ноги, в самом темном углу, как вдруг живот Ганна устроил настоящее веселье, и взволнованный постовой прислал срочную теле­грамму: «Отправляйтесь в туалет сейчас же, или вам придется на месяц забыть о своих знакомых. Может, вы и первоотступник, и правитель ада, но публично сбросить бомбу себе в штаны — значит добровольно отказаться от общения с этими людьми».

«Это все жирная пища, — думаю я, как и вы в по­добных случаях, относя сигареты, выпивку и нарко­тики (не говоря уже об отсутствии гигиены при ХХХ-клюзивном анальном сексе) к категории, почти не влияющей на ваше самочувствие. — Должно быть, это все ужасно жирная пища».

— Очень сожалею, — говорю я, — но мне придется на некоторое время отлучиться. Боюсь, что-то не­предвиденное... да. Я моментально вернусь.

— О боже, — доносятся до меня слова Лайзетт, — мы что, должны теперь разговаривать между собой?

Но даже после того как я вышел, положение мое было аховым. Полдюжины чуланов и гардеробных, и вот, когда мой анус уже вовсю отплясывает модный шимми под ритмы карибской сальсы, я наконец-то обнаруживаю дверь, которая открывает моим глазам всепрощающую белизну ванной комнаты; здесь, разре­шив конфликт с неожиданно отказывающимся расстег­нуться ремнем брюк, я приземляюсь на толчок.

Гримасы, которые вы знаете по мультфильмам, сменяли друг друга в сопровождении бурного оооханья и аааханья. Я узнал, что такое холодный пот, слезы, дрожь, стиснутые зубы и целая палитра звуков, используемая престарелым пародистом, изображаю­щим животных. Картина, открывшаяся вашим глазам, доставила бы вам настоящее удовольствие: сопение, кряхтение, ложный финал, тройная концовка и, на­конец, блаженное облегчение, но и оно не смогло противостоять хулиганским выходкам кишечника. Да уж, выглядел я просто смешно: ни дать ни взять подавленная и раздосадованная обезьяна, но не в этом дело. Я сам на это согласился. «Поступай со своим телом так, как ты хотел бы, чтобы оно посту­пало с тобой». Вполне справедливо. Но меня беспо­коило чувство... то ли... Нечто странное, меня все не покидало подозрение, что за мной кто-то постоянно наблюдает. Одевшись, я облокачиваюсь на раковину и с непокорным раскаянием не могу оторвать взгляд от отражения собственной оболочки. «Может быть, здесь повсюду скрытые камеры», — думаю я, но, даже думая об этом, я знаю, что занимаюсь самообманом. Говоря о наблюдении со стороны, я имею в виду со­всем не то, о чем могли подумать вы: «Вы недавно, поэтому вы не знаете...»

Застегивая свой костюм от Гуччи, я вижу в зерка­ле, или мне так кажется, как от присутствия побли­зости какой-то бестелесной субстанции меня охваты­вает дрожь, начинает шатать, то тут, то там появля­ется либо опухоль, либо синяк.

В ванной комнате никого нет, кроме меня и воняю­щих радиоактивных осадков из моей термоядерной задницы. Скажете, что у меня слишком богатое вооб­ражение, но я уверен, что слышу шуршание...

— Очень смешно, — говорю я вслух, возвращаясь к зеркалу, кранам и мылу «Камей», — просто уржаться.

Английский поэт (чье издательство недавно при­обрел «Кудесник топора», чтобы публиковать свою кудесничью поэзию) обеспокоен. Его мучает мысль о том, какие ужасные поступки он мог бы совершить в гипотетических ситуациях карт-бланша.

— Но если есть выбор между тем, чтобы пытать какого-нибудь негодяя, потому что вам приказыва­ют, — говорит Трент Бинток по моему возвращении, — я имею в виду, если вас подвергнут пыткам в случае вашего отказа... — Произнося это, он с большим удо­вольствием, улыбаясь, скрежещет зубами, полагая, что это создает более «драматическую дилемму».

— Нет, нет, — говорит поэт. — Это ситуация, когда находишься под полным контролем. Ведь ты пред­ставляешь собой лагерное начальство, понимаете?

— Но я-то уж точно не буду представлять лагерное начальство, — говорит Лайзетт.

Она не шутит и не лжет. Она будет слишком заня­та рекламированием правительства. Она будет слиш­ком занята обеспечением политической поддержки со стороны привлекательных теннисисток с миро­выми именами.

— Но как можно утверждать, что никогда не бу­дешь комендантом лагеря? — хочет знать широко улыбающийся Трент, получив трубку. — Откуда такая уверенность?..

— Потому что я присоединюсь к любой группе, которая выступит против той, где будет хоть что-то похожее на лагерное начальство, — перебивая, неис­кренне говорит Джек. — Потому что я свалю из этой долбаной страны.

«А я нет», — думает честный перед самим собой английский поэт, опрокидывая еще одну рюмку водки со льдом.

— Вам дана власть, вы это понимаете? — говорит Тодд Арбатнот, специалист по связям из Вашингтона. — Если вам дана правильная система координат... Власть сверху и закрытый коллектив, в котором вы и должны осуществлять свою власть...

— Это как тест электрошоком, проведенный Милгремом, — говорит Джек.

Трент Бинток, глубоко вдохнув, радостно улыба­ется и с шумом распечатывает новую пачку «Мальбо­ро Лайте».

— Кто этот Милгрем? — говорит он голосом чело­века, вдохнувшего гелий.

— В начале шестидесятых, — подхватывает Тодд, — в Нью-Хейвене Стенли Милгрем проводил экспери­мент, целью которого было выяснить готовность человека выполнять приказы, даже если они вызы­вали страдания других людей.

«Я не знаю, кем был этот придурок Милгрем, — размышляет английский поэт, — но я знаю, как выйти из этого дурацкого эксперимента...»

Я же тихо сижу в сторонке, пытаясь утихомирить не испорченный кишечник и травмированный анус, а поруганное чувство уважения к сопернику...

— Итак, — продолжает Тодд Арбатнот, — «ученый», человек в белом халате, сообщает добровольцам, что они примут участие в эксперименте. Он поясняет, что за стенкой находится «ученик», подключенный к электродам, и каждый раз, когда он дает неправиль­ный ответ на вопрос, доброволец должен включить электрошок, повернув выключатель. Ясно, что ника­кого электрошока нет, но этот ученик ведет себя так, как будто бы он есть, и каждый раз участник экспе­римента поворачивает выключатель.

— Какой отвратительный эксперимент! — говорит поэт на грани истерики. — Какой предсказуемый!

— В той или иной степени, — добавляет Тодд (мне очень нравится голос Тодда; он сухой и спокойный... и напоминает о достатке старой Новой Англии). — Ко­нечно же, некоторые из его добровольцев переста­вали добросовестно выполнять задание, когда слы­шали, как ученик за стенкой кричит, протестует, требует, чтобы его освободили, и долбит в стену... Но мужчина в белом халате велел им продолжать, и боль­шинство из них продолжали. Дело в том, что, подавая ток, они передвигали выключатель из одного положения в другое: от 15 до 450 вольт. Эти положения были подписаны: «легкий шок», «умеренный шок», «сильный шок» и так далее вплоть до «интенсивного шока», «крайне интенсивного шока», «опасно: тяже­лопереносимый шок», и, наконец, 450 вольт, на этом положении было написано «предел: 450 вольт». Бо­лее половины добровольцев продолжали, переходя от одного положения выключателя к следующему.

— Черт, — сказал Трент, получив настоящее удо­вольствие от рассказа, представляя себе драматизм произошедшего, представляя себе операторов, об­ратную съемку, крупный план. — Все это чертовски жутко.

— Хуже всего то, — говорит Тодд, — что при повто­рении этого эксперимента в Принстоне количество тех, кто проявил полную покорность, равнялось восьмидесяти процентам.

— Восемь из десяти, — хрипло сказал английский поэт, затем, бросив виноватый взгляд на сигареты Трента, спросил: — А можно мне одну?

— Да, и что самое поразительное, — продолжает Тодд со свойственным американцам изменением ин­тонации утверждения на интонацию вопроса, — то, что один парень отказался, наотрез отказался приме­нить даже первый шок. Просто не стал этого делать.

«Ублюдок, — думает английский поэт. — Счастли­вый ублюдок...»

— Конечно, — сказал Тодд, — вы ведь не знаете, кто был этот парень.

Все, кроме меня, выглядели озадаченными.

— Кто же? — спросила Лайзетт Янгблад.

— Рон Риденаур, — к моему удивлению, ответила Харриет.

Я и понятия не имел, что она была столь инфор­мирована и в том, что касалось этой истории. По-видимому, она купила авторские права на его рас­сказ.

— Что это еще за Рон Риденаур? — со звездной улыбкой на лице потребовал Трент.

Сквозь полумрак мы с Тоддом обменялись улыб­ками, будто Рон Риденаур мог оказаться нашим сы­ном.

— Это тот самый парень, который позже приот­крыл завесу над событиями в Ми-Лае⁹⁶ во Вьетна­ме, — говорит Тодд. — Если бы не он, эта резня была бы навсегда скрыта.

— Все же, — говорит Трент (а я-то знаю, что сквозь опиум он представляет себе сценарий о про­изошедшем в Ми-Лае: забегающие вперед кадры, сатанинское пророчество), — восемьдесят процен­тов, эта цифра угнетает. Я имею в виду то, что из десяти только два нормальных человека, так полу­чается?

— Вот и нас здесь как раз десять, — отмечает Джек. — Кто есть кто? Кто уверен, что он среди эти­чески настроенных двадцати процентов? Давайте проведем тайное голосование.

«О да, — думает английский поэт, — какая, черт побери, замечательная мысль...»

Сроду не думал, что дойду до восьмидесяти про­центов. Никогда ничего подобного не было. Конеч­но, я тут же сообщил об этом в ад. Естественно, ведь цифра звучит просто ошеломляюще: «Восемь из каж­дого десятка. Вы слышите? На меньшее я не согласен. Мы должны возделывать почву, мы должны лучше возделывать почву...» По правде говоря, я был настро­ен на пятьдесят процентов. Да для меня за счастье было бы получить и двадцать. Вот это было мое чис­ло — двадцать процентов. Два из каждого десятка. Вполне достаточно, чтобы утереть нос Старику. Се­годняшние данные, должно быть, Его ой как раздра­жают. И поделом Ему. Сам виноват. Да, да, да. Эти заповеди. А как насчет их, а? «Чти отца твоего и мать твою». Ммм... да уж... «Не желай жены ближнего твоего». Извините, но на некоторых жен без слез не взглянешь. «Возлюби ближнего как самого себя...» Даже тогда я считал, что это все совсем несерьезно. А он, вообще, может быть серьезным? «Не убий». (Если бы вы следовали хотя бы этой заповеди! Тогда Распятие и весь Новый Завет стали бы невозможны. Но все было подготовлено для меня.) «Не возводи ложного свидетельства на ближнего своего». Только послушайте, вот умора. Все это означает, что в рай никто не попадет.

Припоминаю, как Петр получил свою униформу и компостер. Прошло время. Теперь он жалеет, что не прихватил с собой журнальчик. Кабинка с турни­кетом постепенно начала... приедаться. В то время как нам пришлось нанимать новых сотрудников. Каждый день торжество. Там, внизу, проводил по три с поло­виной часа в неделю. Остальное время отдыхал, лежа в раскаленном гамаке, вытирая мирровые слезы.

Послал Ему телеграмму: «Несмотря на то, что Вы, Ваши дела и т. д. так далеки от меня, сообщаю Вам...»

Безжалостная тишина. Как и прежде, никакого чувс­тва юмора. С другой стороны, прошло не так уж много времени, как я послал эту снисходительную остроту, но скоро заметил, что стойки ворот пришли в движение. Не нужно было намекать так явно. Началось все с жаждущих, которые раздевались перед Чистилищем, хотя должны были угодить прямо к нам. Затем воры, совершившие кражу лишь раз. Странный раскаявшийся прелюбодей. Целые поколения недо­вольных отцом или матерью. Подождите минутку, подумал я. Это несколько... я имею в виду, вы ведь не можете так вдруг... Но Он мог. И Он поступал так. «Дорогой Люцифер, — следовало бы Ему ответить, — спасибо за твои конструктивные предложения...» Я бы это оценил. Но ничего, ни слова. А потом и меня же называют нахалом.