— Это Иисус. Да, Иисус...

— Тот момент, когда внутри меня все меняется, момент, когда я восстаю.

— Михаил только что предъявил тебе свое позорное обвинение в гордости, так? — Я соскакиваю с кровати, и огни города светят мне в лицо. — Вот-вот... Я так и вижу: «Гордость?» Шепот на съемочной площадке, шепот Аль Пачино: «Гордость?» Это как раз одна из тех сцен, где шепот перерастает в крик. «А иметь свой дом — это гордость? А быть независимым — это гор­дость?» Понемногу голос становится все громче, так?

«А сделать что-то во вселенной — это гордость?» Громче: «А желание быть кем-то — это гордость?» Еще громче: «А желание жить достойно — это гордость?» Задыхаясь, с трудом: «А когда мутит от того, что ЛИЖЕШЬ ЗАД ЭТОМУ СТАРПЕРУ, это гордость?»

Словно чувствительный музыкант, Трент покачал головой, выражая тем самым экстатическое неверие в то, что слышит и видит.

— Бог ты мой, друг, эту долбаную роль следует играть тебе, — сказал он.

— Парень, да ты ужасный льстец, — заметил я, указывая на него сигаретой.

Я не могу выразить словами те чувства, которые захлестнули меня. Когда все, что окружает тебя, предстает в образе цветов и облаков, это прекрас­но. Когда смотришь на эти цветы и облака, потра­тив триста семьдесят два фунта на ужин и приняв две таблетки экстази перед пятичасовой сменой с ХХХ-клюзивной дружелюбной платиновой блондинкой, это прекрасно. Я знаю, что думает большинство по этому поводу. Про весь этот секс, деньги и нарко­тики. Вы думаете: люди, которые ведут подобный образ жизни, никогда не умрут счастливыми. Считать так — это то же, что считать размер пениса ничего не значащим, если он у вас маленький. Теперь, я думаю, вам понятно. Богатые, знаменитые, стройные и ве­ликолепные, с большими членами — они провоцируют зависть столь упорно, что единственный способ ее избежать — назвать ее жалостью. «Люди, которые ведут подобный образ жизни, никогда не умрут счаст­ливыми». Да, вы правы. Но вы-то тоже не умрете счастливыми. А тем временем у них есть и секс, и наркотики, и деньги. (Ганн, могу добавить, сохранил свою кариозную приверженность католицизму толь­ко из-за того, что атеизм вынудил бы его согласиться с тем, что после смерти не произойдет ничего пло­хого с такими людьми, как Джек Николсон, Хью Хефнер⁸² и Билл Уиман⁸³, — а этого он бы не вынес.)

— Как могло случиться, что до сих пор никто не снял такого кино? — спрашивал Трент. — Я хочу ска­зать, вы наверняка об этом думали, да? Спилберг. Лукас. Кэмерон. Я вам напомню, что бюджет студии «Фокс» вот-вот прорвет этот гребаный озоновый слой.

— Если мы с тобой это напишем, они заплатят, — сказал я.

— Нам ведь нужны спецэффекты? Я имею в виду, мы ведь не собираемся рассматривать все это как нечто, похожее на бекетовское⁸⁴ экзистенциалист­ское дерьмо?

— Нам нужен самый масштабный фильм со времен «Титаника», Трент.

— И этой фигни «без известных имен» тоже не будет, — добавил Трент, принимая очередную дозу своего собственного героина. — Эти придурки от киноискусства думают, что утвердить на роль талант с именем — это грех. Блин, ведь не круто?

— Да пошел ты, Трент.

— Я имею в виду, ради всего святого — что?

— Ничего. Словесный тик, сынок. Ты прав. Не круто. Харриет хочет, чтобы роль Евы играла Джулия Роберте, — сказал я, стараясь сохранить приличест­вующее выражение лица. Хочется услышать за это похвалы.

— Очень плохо, что Боб Де Ниро уже играл Лю­цифера в «Сердце ангела», — сказал Трент, сильно потирая нос, будто пытаясь возбудить его. — И Ни­колсон в «Иствикских ведьмах». Блин! И Пачино совсем недавно снялся в роли Сатаны в этой туфте с Киану Ривзом.

(Сказать вам, каким выглядит список актеров, которым выпала возможность сыграть меня? Он выглядит очень коротким.)

— Депп, — бросил я. — И Киану тут же припрыгает как гиббон. Но нам понадобятся офигенно талантли­вые актеры. Нужно еще подумать над ролями второ­го плана, которые будут исполняться звездами. Мо­жет быть, найдем какого-нибудь древнего старпера для роли Бога. Роберта Планта с бородой.

— Да, а у нас вообще-то будет Бог? Я просто думаю, что это будет нечто среднее между десницей, звездой, яйцом, оком, космической пылью, переработанное Гигером.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Трент. Мне определенно нравится ход твоих мыслей.

Все это, естественно, должно было повлиять на мои отношения с Виолеттой. (Внимание! Вопрос: была ли привязанность Ганна к Виолетте на пользу ему самому?) Уж если она не читала «Тела в движении, тела на отдыхе», какой мне был смысл «напоминать» ей о бунтаре Люцифере, падении и сражении с Хрис­том на земле?

—      Это станет самой грандиозной рекламной кам­панией, — говорил я ей, попивая дайкири в «Свон-сонге».

Я помалкивал об отеле «Ритц». Насколько ей из­вестно, я до сих пор живу в своей квартире в Клеркенуэлле. Важно держать ее на расстоянии от Харриет и Трента, важно, если я все еще буду поддерживать иллюзию того, что она получит роль такую, о которой страшно даже мечтать. Тем временем ее уже очаро­вала щедро потраченная мной сумма (невниматель­ное отношение к бумажнику, продемонстрированное ей, — просчет с моей стороны), но все это вопрос времени, а потом она будет ожидать встреч, воздуш­ных поцелуев, мидасовских рукопожатий и неизбеж­ных обсуждений условий контракта. Здесь, на земле, все всегда лишь вопрос времени.

— В четверг Харриет отправила одного из своих людей на переговоры с компанией «МакДоналдс». МакДьявол. Вот-вот подпишем контракт с разработчи­ками компьютерных игр «Квейк». А, да, мы еще соби­раемся выпустить коллекционные карты «Падшие ангелы». Как та серия «Мой козырь — моя грудь».

— Грудь?

— Харриет уже вычеркивает из списка малых ин­весторов. Росчерк Принца Факита за устрицами в ресторане «Нон» обрисовал сумму в четыре с поло­виной миллиона. Ты не поверишь, как легко выкола­чивать у людей деньги на фильм. Но только тогда, когда требуется достаточно внушительная сумма, поэтому-то у этих, блин, индийцев и итальяшек киш­ка тонка.

— Ты ведь говорил с ней обо мне, правда, Деклан? — спросила Виолетта, видимо предположив, что я вдруг заговорю с ней на каком-нибудь африканском язы­ке. — Я имею в виду, ты ведь спрашивал, да?

— Я тебе уже сказал: Ева.

Виолетта, скрестив ноги и свесив стилет с пальцев ног, застыла. Весьма своевременно.

— Не пудри мне мозги, Деклан, — сказала она.

Я кладу руку ей на колено.

— Я лично не могу тебе ничего предложить. Я не занимаюсь подбором актеров. На это у нас есть Хейгар Хеффлфингер, ты ведь знаешь. Она несговорчива. Очень хороша. Строга в хорошем смысле. Хорошая в строгом. В общем, такая, какой и должен быть ассис­тент режиссера по подбору актеров. Как я уже сказал, это не в моей компетенции, но это мой сценарий. Послушай, а как ты смотришь на роль Саломеи?

— Кого?

— Царя Ирода. Принцессы. Тоже рыжеволосая, знаешь, я об этом думал.

— Не сомневаюсь, что ты лжешь.

— О чем же?

— О роли Евы. Знаешь, я еще не законченная иди­отка.

Виолетта быстро все усваивает. Новость о том, что с моим Беном все в порядке, она встретила ши­рокой улыбкой и стремительно направилась к опус­тошенному будуару, где взяла у меня в рот с таким азартом и такой пеной, что мои брови как поднялись в самом начале, так и не опустились в самом конце. (Лучше было бы вообще не смотреть в зеркало: че­ресчур большой живот и волосатые ноги, двойной подбородок, соски, плоские уши, тело, убивающее все сладострастие момента, — но лишь до тех пор, пока я не начал замечать порнографический потенциал в наших эстетических несоответствиях...) Но она ко­варна. Она уже начала ограничивать число актов. Это должно было продемонстрировать, что ее валюта все еще в ходу. Еще даже до того, как речь зашла о реаль­ной встрече с продюсером и режиссером, она держа­ла под контролем свой оргазм.

— Виолетта, — сказал я. — Виолетта. Если бы это зависело от меня... Но послушай. Послушай же. Я не ассистент режиссера, но одним из условий контрак­та является то, что я должен помогать им советами. Харриет набросала на этой неделе договоры. Но какая разница, кто будет ассистентом режиссера по подбору актеров, эта гнусная Хейгар Хеффлфингер или нет, ведь режиссер-то фильма Трент Бинток, а Трент Бинток считает меня творческим гением. Если я скажу ему, что на роль Евы должна пробоваться ты, если я скажу ему, что на роль Евы должна пробоваться ты... Ты слушаешь, что я тебе говорю?

Еще чуть-чуть и появятся слезы. Нежно блестящие глаза были уже полны. Она закрыла их на секунду — три, четыре, пять, — медленно подрагивая ноздрями.

— Знаешь ли ты, кого Харриет планирует пригла­сить на роль Люцифера? Знаешь ли ты, с кем она разговаривала вчера вечером по телефону?

Виолетта открыла глаза. Вокруг все было знакомо. Возможно, когда-то отец пугал ее этим именем — для ее же блага, — и теперь, испуганная, она смотрела на меня так, будто ждала, что я спасу ее от этого страха.

— Джонни Депп, — сказал я спокойно, отпил не­много от своего напитка и посмотрел в окно.

Она опустила голову, наступил момент созерца­тельной тишины. Когда она снова подняла глаза, у нее на лице была сдержанная, почти горькая улыбка.

— Мы это заслужили, Деклан, — сказала она. — Ты понимаешь, о чем я? Мы, блин, это заслужили.

♦

Обо мне существует широко известное ошибочное представление. Клевета, распространенная церко­вью, а именно: если заключить со мной договор, я обязательно обману. Конечно же, это вздор. Я ни­когда не обманываю. Никогда не доводилось. Не верите, спросите Роберта Джонсона или Джимми Пейджа⁸⁵. Просто люди настолько слепы и глухи к двусмысленности своего языка, что состряпанное ими тяп-ляп я обязательно исполняю, но только в форме, которую они даже не могли предположить. «Я хочу быть так же богат, как мой отец». Логично. Нельхаил совершает обвал на рынках, папаша — бан­крот, ну, спасибо задушу, браток. Конечно, это дурац­кий пример. Но представьте себе, с каким удивлени­ем потом вы покидаете свое тело. (Те, кому удается заключить со мной сделку, эти наглые, гнусные не­годяи, стоя одной ногой в могиле, готовы стать еще более наглыми и более гнусными в обмен на то, что после смерти о них «позаботятся».)

Любая из подобных сделок — беспроигрышный для меня вариант. Даже если ваши условия неуяз­вимы по формулировке, даже если вы облекли свое сердечное желание в семантическую смиритель­ную рубашку, и я, связанный договором по рукам и ногам, вынужден дать вам то, что вы хотите, на невероятно короткое время (а Новое Время, ваше время, очень коротко), даже тогда я смогу при­брать к рукам вашу душонку. И, если честно, как бы это сказать: «Вы правда не хотите, чтобы это про­изошло?»

Возможно, вы и есть один из этих искренне на­глых, гнусных негодяев, чьи желания совпадают с моим глобальным замыслом. Вы, возможно, хотите, к примеру, контролировать человеческое сознание, финансовую жилу, иметь иммунитет от уголовного преследования, доступ к детям, собственный гарем и т. д. Итак, если вы действительно наглы и если мне покажется, что в вас это есть, я уж подыщу вам мес­течко в своей сети. Я сделаю вас медиамагнатом, или диктатором, или предметом почитания людей, или наркобароном, или главой порноимперии. Как толь­ко ваше зло достигнет определенного масштаба, как только в него окажутся втянуты и другие, как только вы будете готовы для старой доброй работенки, — ну, тогда получите то, что хотели: известность, харизму, многообещающее начало, место в истории, перво­клашек и все что душе угодно. Вы получаете удоволь­ствие, я — системного оператора, а Старик — головную боль: думали, забыл, так ведь после вашей смерти я получаю вашу душу.

И пусть святые отцы лепечут о лжи и предатель­стве. Я ни разу не нарушил данного мною слова.

Как-то на исходе великолепного шестнадцатого века мне пришлось потратить много времени на од­ного несчастного испанца по имени Дон Фернандо Морралес. Этот молодой человек стал одним из моих лучших произведений. Будучи единственным сыном состоятельных родителей, он провел молодые годы своей жизни, транжиря состояние на необычную диету, состоящую из пирушек, шлюх и игр на деньги. Заработал себе репутацию благодаря нечестивым пьянкам и преступным оргиям. Как говорится, само­родок. Время от времени я слегка подталкивал его вперед, когда его тяготила вина или падало духом воображение, в общем и целом, он стал добросовестным инициативным грешником. Честно говоря, я не думал, что он доживет и до двадцати, принимая во внимание его уродин-сифилитичек и больных мужчин-проституток, в которых он погружал свой отважный, воспаленный, эрегированный член, и раздосадованных отцов, чьих дочерей он обрюхатил, сбежав от ответственности; но он продолжал, спотыкаясь, идти по свету до тех пор, пока не кончились деньги. Но, как сказал бы какой-нибудь любопытный, которого неожиданно ослепили, пламя желания одолева­ет вдвойне при отсутствии возможностей получения удовольствия — то же происходило и с молодым Морралесом до тех пор, пока я в конце концов не заскочил к нему, чтобы заключить с ним сделку, помочь ему раз и навсегда избежать искупления греха и записать его развращенную душу на счет ада.

Оглядываясь в прошлое, понимаешь, что случа­лись и не лучшие деньки. Это был просто не мой день, да—иногда мне едва удается поднять брови и дьяволь­ски усмехнуться, но иногда ощущаешь и еще что-то... Может быть, какая-то меланхолия? Чувство, что мои лучшие годы позади? Что самая трудная работа уже давно сделана? (Глупыми, оглядываясь на прошлое, кажутся мне мои достижения за последние четыреста лет, но у меня есть склонность к сомнениям. Я не просто немного сомневаюсь или ворчу. Я говорю о сомнениях экзистенциальных, лишающих трудоспо­собности, когда не понимаешь, в чем смысл того, что с тобой происходит. Бывали дни, когда я проводил все время, лежа в затемненной комнате.) В любом случае по какой-то причине я чувствовал себя не в своей тарелке, когда посетил Морралеса в ритуаль­ной комнате одного из его оккультных amigos⁸⁶, который, по настойчивому требованию Морралеса, занялся всей этой ерундистикой и ненужной возней, чтобы «вызвать» меня. Пожалуйста, обратите внима­ние на кавычки, обозначающие курьезность утверж­дения. Вы, дорогие мои, не вызываете Люцифера. Он, блин, не дворецкий какой-нибудь. Это Люцифер посещает вас. Только так. Если я почувствую, что получу что-то от сделки с вами (уж лучше надейтесь на то, что не получу), тогда я приду, независимо от того, пытае­тесь ли вы меня «вызывать» или нет. Если же нет, то ни жуткое пение, ни голые задницы, ни зловещая бо­рода, ни отсосанные развратники, ни зарезанные цыплята ничего не изменят, — если только цвет ковра в вашей комнате. Но поймите меня правильно: вы получите проклятие. Просто оно не сработает.