Мой ропот распространялся в толпе как аплодис­менты с того момента, как я подпрыгнул и стал при­танцовывать среди них, шепча им о том времени, которое они потратили впустую по своей собствен­ной воле.

Вы не можете винить меня. То есть без преувели­чения: вы неспособны винить меня. Вы люди. А быть человеком—значит предпочесть свободу заключению, автономность зависимости, освобождение рабству. Вы не можете винить меня, потому что вы знаете (ну же, вы ведь всегда знали), сколь непривлекательна мысль о том, чтобы потратить вечность на распевание дифирамбов Богу. Займись вы этим, и через час вы бы оказались в недвижимом состоянии. Рай — это такая хитрая штуковина, проникнуть в которую можно, лишь оставив свое «я» за его пределами. Вы не можете винить меня, потому что — хоть раз будьте честны перед собой — вы тоже покинули его.

Впрочем, я был готов к Его гневу, когда он обру­шился на меня. Позвольте мне дать вам совет: никог­да, никогда не думайте, что готовы к гневу Божию. Все произошло так быстро. Согласно Древнему Вре­мени, все событие вообще не заняло хоть сколько-нибудь времени. Действительно, оно совсем не заня­ло времени. Вдруг Он явился перед нами. Нами. Мы ничего не замечали до тех пор, пока не стали тусо­ваться группой. Я знал, игра началась. Он сам не сказал ничего. Он прислал Михаила.

— Слишком поздно, чтобы передумать, — сказал я.

— Слишком поздно, чтобы передумать, — согла­сился Михаил. — Твоя гордость определила твой выбор, Люцифер.

Потом мы видели их доведенные до белого кале­ния шеренги, сосредоточенные за Его спиной. Пре­восходящие нас в количестве два к одному. Это и невооруженным глазом было видно. Я ощущал Его едва сдерживаемый гнев, способный разрушить все вокруг на многие километры. Будь сильным, Люц, говорил я сам себе. Будь сильным, будь сильным, будь сильным. Вы знаете, каково это: в животе у вас тош­нотворное блаженство из-за того, что вы Сделали Это, а теперь вы знаете, что вы Добьетесь Этого. Счастливая неизбежность поединка. Вы обречены на это, запутавшись в клубках перекати-поля, посту­пив совершенно опрометчиво. Ужас и восторг. Мы делаем это, думал я, мы действительно делаем это!

Я повернулся и, стоя на краю порога, взглянул назад, как спортсмен перед прыжком в воду, готовый отступить или начать выписывать кренделя в воздухе. Через мгновение задрожал и закружился эфир, за­сверкали шеренги, время затаило свое гигантское дыхание. Я ничего не репетировал, но, знаете, кое-какие слова я придумал заранее.

— Итак, — начал я.

Затем Небеса вышли из-под контроля, и до того, как мы узнали об этом, мы уже начали сражаться за свою жизнь.

♦

(Скажите, что вам во мне не нравится, только не го­ворите, что я не могу импровизировать. Вы ведь никогда по-настоящему не размышляли о связи между мной и известной пословицей: «Лень — мать всех пороков». Причем это касается даже Его самого. Мне совершенно не стыдно признаться в том, что, прежде чем я встретил в баре Харриет, у меня на повестке дня было лишь чрезмерное расходование смертных ресурсов Ганна: оказалось, что я испытываю порази­тельную слабость к яичнице-болтунье с копченой лососиной, к свежему укропу и крупно помолотому черному перцу; количество выкуриваемых за день сигарет «Силк Кат» я довел до восьмидесяти, но я абсолютно уверен, что это уже потолок; персонал бара, надо сказать, знает меня... и добавил «Люцифе­ра Бунтующего» — водка, текила, апельсиновый сок, томатный сок, «Табаско», «Тио Пепе», «Гран Марнье», корица и чили — к фирменному списку коктей­лей. Меня крепко шибало, я словно вертелся на пы­лающей спине, а все внутри просило прекратить та­кие забавы. Кокаин (две дорожки которого составля­ют десятый, неофициальный, ингредиент в «Люци­фере Бунтующем») быстро нашел оба пути в моем изголодавшемся рубильнике, и я вкалывал в поте лица (наяривал, дрочил, трахал, чавкал, чмокал) с доброй половиной самых талантливых девушек из «ХХХ-клюзивного эскорта» — «девушки, обладающие индивидуальностью, для джентльмена, требующего качественного обслуживания». Требуется ли мне ка­чество? Позвольте заметить, качество, предлагаемое «ХХХ-клюзивным эскортом», превосходно. И я чув­ствую... Знаете, я чувствую себя превосходно. Дли­тельный (как у Виолетты) прием ванны с пеной, зажаренный в духовке перепел, соски в кокаине, не­обычная вагина с запахом ванили, сменяющие друг друга состояния, репутация ясновидящего (у меня теперь есть целая компания почитателей), похоть, возбужденная старением и изможденностью Харриет (странно, но она никогда не подводила), — это, конечно, немного по сравнению с руандийскими разборками или балканской шумихой, но это уже кое-что и это что-то. Что же еще можно делать со своим телом, своей жизнью на земле? Я мечтал об этом на протяжении миллиардов лет. И вот — о, слав­ная, щедрая прозорливость — Харриет, кинокомпа­ния «Нексус-филмз» и Трент Бинток.

Короткометражный фильм Трента «Включая все» выиграл в этом году главный приз на фестивале в Сандансе. И в Каннах. И в Лос-Анджелесе. И в Бер­лине. Везде, где это имело какое-нибудь значение, и везде, где это не имело никакого значения. Трент, двадцатипятилетний житель Нью-Йорка, точеные, выписанные тонкой кистью черты лица которого делали его похожим на пародию на самого себя, в настоящее время связан контрактом с Харриет Марш, представляющей кинокомпанию «Нексус-филмз». Он похож на гибрид индейца из племени апачей и звез­ды калифорнийского серфинга. Его ногти и зубы пугают своей белизной, вгоняющей в краску даже снега Аспена⁸⁰. Трент, — чья моложавость с более чем скромной популярностью воздвигла его на высоты тщеславия, по сравнению с которым даже Ганн ка­жется робким, — являет собой как раз недостающую составляющую успеха. Харриет собирается раскру­тить его. Раскручивание молодых людей — одно из развлечений Харриет; она считает себя подобием водяного знака, который предстанет перед миром только в том случае, если молодого человека помес­тить в яркое освещение... Единственное, чего не­достает на этой картинке, — самого изображения. После выхода фильма Трент станет одним из самых известных режиссеров Голливуда, а громадная сумма, сопоставимая только с размерами планеты, окажется в сейфах компании «Нексус». Кинофильм, лента, картина, полнометражка. Сценарий. Тот, который я посткоитально наплел Харриет после трех бутылок «Болли» и восьми дорожек Его Преподобия Карла Кокаина.

Да, я знаю, что это все несерьезно. Но однажды Харриет отнеслась ко мне вполне серьезно, и я не мог не увлечься этой идеей. Лос-Анджелес. Токио. Париж. Бомбей. Двадцать пять слов или и того мень­ше? Меньше. «Сотворение мира, — сказала она. — Лю­цифер. Грехопадение. Райский сад — Джулия — сра­жение с Христом на Земле. Охрененные спецэффек­ты. Полемика». В конце речь ее пестрила полным отсутствием логики. «Самый дорогой когда-либо снятый фильм». Они обожают это. Разве вы можете меня в чем-нибудь обвинять? Понятно, что премьера пройдет еще до конца света, понятно, что фильм представит меня в новом свете, — представьте себе, какая реклама. Еще пока мало кому известный сцена­рист, в тело которого на самом деле вселился Люцифер, случайно проболтается о том, что пишет сцена­рий. Уберем парочку неугодных критиков, чтобы придать истории нужный импульс. Может быть, из­бавимся одним выстрелом от Джулии и заключим контракт с Пенелопой Круз. «...Члены съемочной группы начинают верить в то, что писатель Деклан Ганн подписал фаустовский договор...» Люцифер будет идолом поп-культуры на протяжении последних дней существования самой поп-культуры. И на про­тяжении последних дней существования всего осталь­ного, раз уж об этом зашла речь. Мадонна сдает по­зиции. Католики, фундаменталисты, баптисты, ма­рионеточные Свидетели Иеговы, Христос и многие другие. Представители разноцветной палитры хрис­тианства устроят пикеты у кинотеатров по всему миру. А дети? Детям это уж точно понравится.

По правде говоря, я взглянул этим утром в зерка­ло и подумал: Ты ведь знаешь, кто ты есть на самом деле. Ты — наглец. Твоя проблема, Люцифер, твоя неразрешимая, вопиющая проблема в том, что для тебя всегда был уготован второй план. Не удовлетворенный тем, что душа Деклана Ганна сама себя осво­бодила, совершив смертный грех, ты хочешь вернуть ее обратно в игру, но игру с другими правилами, такую, которая вернет ему аппетит к жизни, чтобы навсегда увести ее от Старика. «Она уже была моей», — хочешь ты сказать ему, сделав глоток «Реми» и равнодушно пуская кольца дыма. Или: «Она уже была моей, но я ее отпустил. Я хочу, чтобы ты, Ста­рый Маразматик, увидел, как пойманный на пороге моей двери твой парнишка, получив назад отданную им напрокат жизнь, прямиком отправится ко мне в объятия». Чересчур самоуверенно? Это мега-уверенность, Дорогуша.

И вот вы где нашли ее, эту душу. В театре непода­леку. Что меня убивает в этом старомодном занятии, так это необходимость удаляться в лачугу Ганна для того, чтобы писать. Не смейтесь. Я не могу выдавить из себя ни слова, когда нахожусь в гостинице. Но я не жалуюсь: бедность, в которой прозябал Ганн, пред­ставляет собой приятно возбуждающий контрапункт с моей роскошной жизнью, хотя в гостинице «Ритц» я веду ее от его имени. Контрапункт в малых дозах, позвольте подчеркнуть, в очень, очень милых дозах.

Жизнь среди толстосумов гостиницы мне подхо­дит. Я — знаменитость: ясновидящий, прикидываю­щийся дьяволом. Знаменитость такого уровня, о ко­тором Деклан мог только мечтать (что он, собственно, и делал). Здесь давно все привыкли к знаменито­стям. Персоналу запрещено под страхом увольнения поднимать шум. Я имею в виду прежде всего то, что они, конечно же, вежливы — разумеется, они узнают вас, — но чепуха типа «Ой, мистер Круз, я обожаю тот фильм, где вы с тем придурком» исключена.

Самое время рассказать о фильме. Вокруг начи­нают шумно перешептываться, как только мы — я, Трент и Харриет — устраиваемся в баре. «Люцифер Бунтующий» — самый ходовой коктейль в заведении. Каждое утро я просыпаюсь с усмешкой на устах и приливом бодрости в члене. Солнечный свет появ­ляется в окне и обволакивает меня. Завтрак с шам­панским, на этом настаивает Харриет, — гарантия того, что день пройдет просто супер. Кажется, что кости Ганна вот-вот выпрямятся. Я пою в душе, («Да­вай, а-а, давай, — словно секс-машина, — давай»), вы­куриваю сразу три сигареты. Вот как нужно жить. Вот, разрешите повториться, как нужно жить.

(Знаете, это правда. Работа с недавних пор реши­тельно действует мне на нервы. В последнее время. Предсказуемость. Рутина. Отсутствие даже тени настоящего вызова. Мои не так давно приобретен­ные, удивительно симметричные органы — замеча­тельный материал для аналогий: я то и дело ощущал тяжесть, вялость, жар, отек в суставах, свинец в го­лове, брожение в животе; и моя духовная сущность чувствовала себя неважно, состояние, в общем, сов­сем не ангельское. То, что мне было нужно, — это побег. Изменения, как говорят, так же полезны, как и отдых.)

Уловки ясновидящих всегда притягательны. Джек Эддингтон предлагает мне вести собственное шоу на телевидении. Лизетт Янгблад предлагает мне разделить жизненный путь с Мадонной. Джерри Зуни предлагает мне поединок с Юри Геллером⁸¹. Тодд Арбатнот хочет свести меня со своими людьми в Вашингтоне. Кто эти люди? Это члены моего кружка в «Ритце».

— Деклан, ты представляешь себе, какие деньги ты мог бы зарабатывать, обладая такими способно­стями? — спросил меня Тодд Арбатнот вчера вечером, после того как я ему рассказал кое-что о Доди и Ди, отчего у него на ногах искривились ногти.

— Да, Тодд, представляю, — сказал я. — И, пожалуй­ста, называй меня Люцифером.

Они не догадывались о сути чертовщины и спи­сывали ее на позволительную гуру эксцентричность. Не стоит говорить, что никто из них прежде не слы­шал о Деклане Ганне. Никто из них не читал «Тела в движении, тела на отдыхе». Никто из них не читал «Тени костей». Но верительные грамоты неизвест­ности ничего не значили для Трента, который, не приняв свежей наркоты, становился литературным снобом.

— Ну да, — говорит он, заявляясь со своими зату­маненными глазами после очередной гулянки ко мне в номер, где по взаимной договоренности происходят наши творческие встречи.

Харриет не было: обед с микроэлектроникой и фармацевтикой. Снаружи манил залитый светом Лондон. Я испытываю ужасное волнение, когда тем­неет. Я испытываю ужасное волнение и тогда, когда все еще светлого ничто не идет в сравнение с этой темнотой, мерцающими огнями города... У меня по­явилась привычка выходить куда-нибудь ночью, пред­ставляете? Прогулка по Лондону, ночью, с деньгами, наркотиками, известными людьми и особенно доро­гими проститутками. (Ганн тоже, бывало, выходил пройтись ночью, но едва ли с деньгами и, уж точно, без наркотиков и знаменитостей; неудачная попыт­ка кого-нибудь подцепить, и никакого секса даже после капитуляции перед своей плотью, отступление к Виолетте, затем возвращение домой, мастурбация, всхлипывание, блевотина, сигарета, долгое размыш­ление над тем, что он уже близок к отчаянию, бес­покойный сон, после которого чувствуешь себя разбитым.)

— Ну да, — сказал Трент, растягивая нижнюю че­люсть и широко то раскрывая, то сужая свои сапфи­ровые глаза. — Мы начнем с черного экрана и голоса за кадром. Никаких звезд, да? Я имею в виду то, что их не будет, а вообще-то звезды будут?

Я заканчивал разговор с Элис из «ХХХ-клюзива»: договорился о встрече и положил трубку. То, что вы разговариваете по телефону или беседуете с кем-то, для него не проблема.

— Никаких звезд не было, — ответил я. — Не было вообще ничего.

Трент смотрел на меня некоторое время так, словно готовился проникнуть в недоступное ему из­мерение разума. Затем он вздрогнул.

— Точно, — сказал он. — Точно, точно, точно. Я за­был, вы же там были.

— То, к чему мы должны действительно приковать внимание зрителя, — сказал я, прикуривая одну из оставленных Харриет сигарет «Галуаз», — то, на чем мы должны сосредоточить внимание зрителя, пото­му что все из этого и вытекает, это...