Среди тех, кто танцует взахлёб, молодея, виясь и кружа,

я топчусь перед вывеской "стоп", холодея, двоясь и дрожа.

Реже под ноги глядя, чем вверх, нахожу, что черна высота

и охота начнется в четверг. Или даже уже начата.

Но всех не догонят. Догонят не всех.

Всего не отнимут. Отнимут не всё.

Не вполне поворотлив собой утерявший стрелецкую прыть

зверобой с рассеченной губой, обещавший меня пережить.

Девяносто навряд ли ему, но не меньше восьмидесяти.

И грозится, по-видимому, он скорее для видимости.

А сам - не сумеет. Сумеет не сам.

Мне он не опасен. Опасен не он.

Ты не едешь в Америку, нет. Я не еду в Америку, да.

И отшельник не хочет в Тибет. И никто вообще никуда

не летит, не велит лихачу: ну-ка, ну-ка, во Внуково мне!

Персонально куда-то лечу. И плачу, натурально, вдвойне.

Бог даст, не настигнут. Не схватят, авось.

А там - будь что будет. Что будет, то будь.

Кабы это вот... это бы вот... чтобы, то есть, не вывеска "стоп",

то есть, даже не наоборот, а вот это... ну как его... чтоб...

Если, выгнувшись, явит лихач огнедышащих три головы, -

чтобы прыгало сердце не вскачь. Либо вовсе не прыгыло бы...

Но так не бывает. Бывает не так.

Замрёт ретивое - и не отомрёт.

Среди тех, кто не ест и не спит, соревнуясь, дымясь и шипя,

я слабею, как в озере кит, повинуясь, томясь, но терпя.

И как только всеобщее "за" превратится в зловещее "чу",

я отважно закрою глаза - и со всей прямотою смолчу...

Что взять с запасного! Какой с него спрос?

Как мог - так и прожил. А много ль он мог?

Подо льдом исчезает залив. Сиротеет солёная верфь.

Над торосами небо, как взрыв, и заря, как зелёная ветвь.

Санта-Клаус трясётся в санях, сувениры бренчат в багаже..

И охота начнется на днях. Или даже в разгаре уже.

Но всех не догонят. Догонят не всех.

Всего не отнимут. Отнимут не всё.