Я скажу вам честно, братцы:

я покойника не знал.

На поминках набираться

тоже шибко не мечтал.

В общем, парень я простецкий,

мне о многом невдомёк,

но пришёл друган, Белецкий,

он меня-то и завлёк.

Рассказал он мне сначала,

что его-де корешка

жизнь кидала и ломала

и была, мол, нелегка:

он то с моста падал в реку,

то под поезд попадал,

в общем, быть ему калекой -

да всё Белецкий выручал.

Он поспевал везде навычет,

правил лучше докторов,

тот, бывало, плачет, хнычет,

да Белецкого покличет -

он придёт, и будь здоров.

Вот на ТЭЦ Череповецкой

как-то лопнула труба -

и снова спас его Белецкий,

а не то б тому труба!

Но как-то раз Белецкий запил,

в вытрезвиловку попал,

и того недуг облапил

вдруг, какой - никто не знал,

кто и как чего прошляпил -

только тот концы отдал.

Вот Белецкий и гутарит:

дескать, надо хоронить,

мол, вдова всего наварит,

и нажарит, и напарит,

он поминки отоварит,

мне же музыку добыть.

Ладно, надо - значит, надо.

Ну, оркестра не нашлось,

и набрал я жмуркоманду:

ничего, сойдёт авось.

Музыканты - те с охотой,

я вообще знакомый им,

я в ДК у них работал

как-то сторожем ночным.

Прикатили, заломили,

знаешь,

но сошлись, чего рядить.

Стол уже почти накрыли,

стали гости подходить,

гроб забрали из мертвецкой

и поставили в углу.

Ходит гоголем Белецкий,

приглашает всех к столу.

Значит, тесть покойного с семьёю,

дальше, шурин с дочерьми,

дальше, брат со всей роднёю

и сопливыми детьми,

никто слова не уронит,

все боятся мертвяка...

Дети, он теперь не тронет,

да к тому ж на нём доска,

вы лучше пойдите погуляйте,

чтобы взрослым не мешать,

вы пойдите поиграйте,

пока можете играть,

пока можете, в считалки,

в казаки-разбойники -

всё б вам в прятки-догонялки,

а тут хоронилки, понимаешь, закопалки,

эти, напоилки, отпевалки,

мертвяки-покойники...

Вот Белецкий разливает

музыкантам и гостям,

вот застолье затевает

разговор по пустякам.

В основном в одном вопросе

разошёлся весь народ:

кто и как коньки отбросил

из знакомых в прошлый год.

Нет, все признали, что покойный,

в общем, малый был достойный,

но не ведал доброты -

а виноваты мы, скоты.

Тесть, мотая красным носом,

наклоняется с вопросом:

- Слушай, кто вот там в углу сидят,

водку хлещут и молчат?

Отвечаю: мол, так надо,

пить, не пить - решают сами,

это ж братья-жмуркоманда,

виртуозы-музыканты,

тоже, это, с красными носами.

Суть да дело - все ужрались,

мы с Белецким взволновались:

чтой-то все разбушевались,

гроб невынесенный ждёт,

шурин плачет горьким рёвом,

тесть сидит в костюме новом,

головой в тарелке с пловом,

а жмуркоманда водку пьёт.

Видим - надо закругляться -

ещё к кладбищу идти!

Слышь, помогите, жмурики, братцы,

нам одним не донести, а!

Выносите помаленьку...

Да не гардероб, а гроб,

ну что вы...

Вынося, задели стенку,

друг Белецкий сшиб коленку,

Я схватил под глазом гренку,

мертвяку досталось в лоб.

Словом, вынесли на солнце,

подошли ещё знакомцы,

складя руки на груди:

Эй, музыканты, заводи!

Надо топать, небо чисто,

у меня вспотела плешь...

Что не врубите регистров?

Ах, забыли тромбониста?

Где он, волк его заешь?!

Сбегал, вон он, за столом он,

допивает всё подряд,

и нечищенным тромбоном

тычет в миску, где салат.

Тут и понял я, признаться,

где ошибка и заминка:

надо было спящего красавца

закопать - потом поминки!

Ну да ладно, встали строем,

жмуркоманде подал знак -

и они как вдарят роем,

будто был мертвец героем,

а мертвец-то был сопляк!

Дуют, гады, что есть силы,

до погоста две версты,

уши всем позаложило,

но идут, раскрывши рты.

Чья-то бабка, худоба,

сзади крестится, соседа

спрашивает: "Слушай, чего они ревут, как, это,

как марафонская труба?"

Я хриплю "Так надо" бабке.

Сам смекаю: что за чёрт?

Музыканты врут, собаки,

и мотив чего-то не тот.

Я к Белецкому - тот: слышу, -

подбегает к ним потом:

Братцы, можете потише?

Нет, говорят, можем через гастроном.

Ладно, пусть дудят, как могут,

всё немного веселей,

а то погребальная дорога

с каждым шагом тяжелей.

Всё идём, аж взмокли платья

и рубахи - вот жара!

Ох, и скучное занятье -

на погост тащить жмура...

Дюже спьяну вянут ноги,

надо бы поотдыхать.

Сняли гроб на полдороге

и решили отпевать.

Правда, как - никто не знали,

но, однако ж, отпевали,

то есть, разливали, выпивали,

кто чего с собою взял,

а когда опять поднялись,

дальше в путь идти собрались -

восьмерых недосчитались,

но никто не горевал.

Кто-то пел про расставанье,

кто-то водку разливал,

кто-то, видно, по незнанью,

крышку гроба облевал...

Нет, я вообще-то парень скромный,

я с Белецким всё держусь,

а народ собрался тёмный,

бестолковый - просто жуть.

Там один всё к гробу рвался,

а как всё-таки пролез -

так сначала разрыдался,

с мертвецом расцеловался -

а потом как в морду тресь!

Ты всю жизнь, грит, издевался

надо мной - так на, подлец!

Ну, мертвец не обижался,

а народец растерялся,

ну, за Белецким я смотался,

он там за ёлкой похмелялся, -

он пришёл, хотя качался

поначалу - но как взялся,

то расшумелся, раскричался -

ты чего, говорит, разбушевался?!

В общем, растащили наконец.

Кто-то речь загнул, не зная,

кто здесь помер и когда.

Он сказал, что жизнь такая,

что похмелье - не беда.

Мол, грехи смывают кровью,

все там будем, всё сгниёт,

в общем, дай нам Бог здоровья,

музыканты, марш вперёд!

А те, видать, с Белецким спелись,

он им выложил рубли,

и они так нагуделись,

что дудеть уж не могли.

Тромбониста поддержали

поначалу, а потом

он пошел - винтом, винтом,

и в овраг. Тромбон достали

поутру - и то багром.

Силы нету материться,

ковыляем на осях.

Раз в пшеницу, два в пшеницу,

и редеем на глазах.

Все отстали втихомолку,

смертью храбрых полегли.

До погоста, в общем, только

мы с Белецким и дошли.

Гроб в могилу уронили,

призасыпали слегка -

вот и всё, похоронили

бедолагу-корешка

до последнего штришка.

Ещё дед мне повстречался,

тоже пьян был и качался,

весь в медалях - видно, дрался

за Советскую-то власть.

Видел я, как он качнулся,

как ругнулся и споткнулся,

и медалями уткнулся

прямо в грязь.