Я родился очень громко, выражаясь фигурально,

приняла меня роддомка не вполне оригинально,

и всё было бы чудесно - с любопытством подкачали,

было всем неинтересно о моем узнать начале.

А в Москве кричали песни и Гагарина встречали.

Пели вывески на стенах, пели строчки в телеграмме,

и шагал я постепенно неокрепшими ногами,

в неизведанные дали ковылял грядущий лидер,

мимо ангелы сновали, ореола не увидев.

А в Москве на фестивале дали приз Лоллобриджиде.

Ликовал сердечный улей - от меня дождались стона,

только крылышки мелькнули городского купидона.

Ах, любовные проблемы, незаполненные бланки, -

и решались теоремы по гаданию цыганки.

А в Москве на эту тему пел Высоцкий на Таганке.

Прописали мне лекарство, чтоб от стрессов не чихалось,

и, как радужное царство, мне студенчество являлось,

и разыгрывались войны межхарактерного склада,

и дышали мысли знойно из раздумчивого ада.

А в Москве себе спокойно началась олимпиада.

Мне пророчили и врали, восторгались мной открыто,

меж собой лишь называли жизнерадостным рахитом.

Были хуже, чем напасти, безобидные наветы,

на зубах скрипели страсти, как фальшивые монеты.

А в Москве осталось счастье, а в Москве осталось лето.

Я простился с суматохой, расписался за былое,

и поплакала эпоха за мое житьё гнилое.

То ли в трансе, то ли в гневе стали траурными жесты,

жухли листики на древе, и готовились оркестры -

а в Москве на Новодевичьем подыскивали место.

И сказал я всем спасибо за прощальные приветы,

и тепло моих улыбок сохранилось на портретах,

я глядел со стен любезно в наше солнечное завтра,

и писал довольно пресно обо мне какой-то автор...

А в Москве орали песни и встречали космонавтов.