Оно не то чтоб Цыбин был с двойным натура дном,

когда в натуре бездна, речи нет о дне двойном,

не нужно для величья ни котурнов, ни двуличья,

иного хоть во мрамор посели, он так и будет гном,

а Цыбин, с малолетства не терпевший мотовства,

жил в сером новострое, даром слава, что Москва,

но если кто меж смертных понимал в деньгах несметных

и кто, вложив червонец, наживал не два, но двадцать два,

то Цыбин был.

Во вздорный рынок чёрный он внедрил стандарт и сорт,

и там, где кособочился кустарный натюрморт,

возникло что-то с чем-то в духе фресок чинквеченто,

не зря бродили слухи по Москве, что Цыбин в чём-то чёрт,

не зря вошли в легенду келья та и тот планшет,

где формулы чертя и конструируя сюжет,

в одном лице Кулибин и Хичкок, магистр Цыбин,

влиял на экспорт нефти, на бюджет страны и свой бюджет,

но зря потом в суде к нему под видом интервью

пристал какой-то деятель, похожий на змею:

"Могли б, мол, душу бесу вы продать из интересу?".

И Цыбин грандиозно пошутил: "Смотря почём и чью".

Ах, Цыбин, я не рядом был, но кабы рядом был,

я разом бы с нахала сбил его гражданский пыл,

не тратя слов, ему бы выбил я глаза и зубы,

особо если выпил бы, но Цыбин отродясь не пил

и в шутку свёл.

Держа надзор над всеми от акул до прилипал,

он в каждом, даже в том, кто оступился или пал,

провидел звеньевого сферы сбыта теневого,

иные хоть во сне слепцы, а Цыба никогда не спал,

и мы, вообразив, что соответственно умны,

с готовностью на то употребили бы умы,

чтоб, скажем, город Рыбинск переделать в город Цыбинск,

но весь масштаб вождя нам было не дано постичь, увы.

Увы, в безвременье глухом, где честь и совесть набекрень,

мы помнили, что Цыбин это камень и кремень,

но в нём искали друга мы, когда свистела вьюга,

однако устремлялись не к нему, когда цвела сирень.

А в нём, когда цвела она и пели соловьи,

рождался композитор типа Цезаря Кюи,

и ночью в келье тёмной ре минор клубился томный,

вибрировали септимы и слышалось "Фюи, фюи".

То Цыбин был.

И плыл ноктюрн в Женеву в спецвагоне из брони,

зелёные огни не предвещали западни,

и скважины качали нефть, и шахты не скучали,

казна чесала голову, а гений колдовал в тени,

не то чтоб неуклюж, невзрачен или там недюж,

он как-то не ровнялся тем, кто взрачен и уклюж,

был высшего пошиба человек-оркестр Цыба,

такому не конвой бы а "Спасибо" лишь, да поздно уж,

сочли в суде, что доля, надлежавшая казне,

не просто утрясалась в промежуточном звене,

но грубо нарезалась вкривь и вкось, как оказалось,

а верно или дурно суд судил, о том судить не мне.

Аккордно или сдельно правоведы-храбрецы

явили образцы проникновенной хрипотцы,

но демон шахт и скважин был всемернейше посажен,

за то, за что никто бы на себя вины не взял, а Цы,

а Цыбин взял.

И нынче, если родич поселково-хуторской,

решает на каникулах развлечь себя Москвой,

я в центре культпоходом не кружу с овощеводом,

ему служу я гидом, но вожу не по Тверской-Ямской,

выгуливаю я его по цыбинским местам,

Калужская - Беляево - Коньково - Тёплый Cтан,

где мнится временами, будто Цыбин снова с нами,

и губы прямо сами шепчут: "Цыбин, ты в архив не сдан,

ты компас наш земной, а также посох и праща,

ты знаешь, как отчизну обустроить сообща.

Откликнись, невидимка!" Но асфальтовая дымка

молчит, за нашу косность нам отмщая, мстя и даже мща.

Конечно, мща.