Не надо было думать, что само растает наважденье к лету,

что призрак этот канет в лету сам без помощи властей.

Вот если бы, едва пришёл он к нам, его мы посадили в клетку,

тогда бы ни скандала, ни страстей.

А нынче впору в область почту слать, явился, мол, пришелец нервный,

которому не то что "Руки вверх!", но скажешь только "Эй!",

и он уже шумит, как море, а море миру недруг верный,

и призрак тоже недруг, знать бы чей.

Хотя бы знать, умён ли, глуп ли он, повадлив на какие плутни,

Из тех ли он, бразды при ком не взрой и сотки не засей.

Кто наши все початки прекратит, отменит черенки и клубни,

вкушай потом объедки, латки шей.

Пытались проходимца лестью взять, мол, очень ты шумишь искусно.

Надеялись, размякнет недруг, но сказали только "Эй!",

и он уже молчит, как камень, а камню никогда не грустно,

ему заботы нет ни до кого,

его пренебреженье таково,

его предупрежденье грозово,

не надо было думать, что само.

А надо было белый, что ли, флаг пошить из лоскутов и латок,

послать уведомленье в область, пусть готовят толмачей.

Одеться максимально скромно, остаться без щитов, не в латах,

забыть на время злость и доблесть и кинуться пришельцу в ноги.

Сказать ему, что самый острый меч повинной головы не рубит,

мол, если мы не правы, что ж, казни, но лучше пожалей.

А он опять шумит, как море, а море никого не любит,