На тринадцатый день календарь стушевался, и время повисло отвесно.

Жили в нём и не ведали мы ни о том, сколько нам до отъезда,

ни о том, доживём ли.

И когда от неведенья мне и тебе

почему-либо делалось не по себе,

до заката пустую покинув гостиницу, шли мы в деревню.

Словно снеди и вправду хотели простой,

что осталась ещё от недели Страстной,

то есть местной еды, впрочем, столь же безрадостной, сколь и густой.

И природа цвела, и на пасеке ульи гудели, как струны в рояли.

А в воде, вдоль которой мы шли, неподвижные рыбы стояли,

шевеля только ртами.

Но иною казалась еда, чем ждалась,

и над заводью заросль кололась и жглась.

И не пресной от берега веяло мелью, но далью и солью.

Намечалось начало всего, что затем,

и душа совпадала с немыслимо чем,

и мерещилось ей, будто небо рыдало над этим над всем.

Ничего-то оно не рыдало, скорей хохотало оно и глумилось.

Да не вслух, не для нас - высоко, а неведенье сладко дымилось,

как река, то есть рядом.

И случись нам скатиться в неведенье то,

чтобы там воплотиться немыслимо в что,

ничего-то с собою не взяли мы, кроме бы этих каникул,

чей напев был неладен и голос хоть брось,

где не всё то цвело, что кололось и жглось,

где ничто не умело как следует сбыться, и вот не сбылось.

Где и выжили мы бы едва ли, но где

неподвижные рыбы стояли в воде,

как во сне, обнимающем вечность, но длящемся меньше секунды,

где душа лишь себя не боялась одной

и надменное небо смеялось над мной,

но грозой не лилось и глазам не являлось, плыло стороной.

Плыло стороной.