Десять первых лет я в изумлении таращился на белый свет.

Впрочем, и потом воспринимал происходящее с открытым ртом.

Даже и затем, ещё разинув рот, нередко замирал я нем,

чуть только возникало предо мной, ой-ой,

иного пола существо и повергало в зной.

Раз в густом метро одно такое угодило мне зонтом в ребро.

Всякий тут бы взвыл, а я, напротив, приосанился и рот закрыл.

В загсе номер пять нам поручили подружиться и совместно спать.

Я лестницей бежал бы боковой, ой-ой,

но там с букетами и в галстуках сиял конвой.

Десять первых лет мы утешались идеалами, которых нет.

Кризис рос, как флюс. Изъяны нечем было крыть, и назревал конфуз.

Вдруг узналась весть, что можно крыть материалами, которых есть,

и мы не постояли за ценой, ой-ой,

и где потрескалось, навесили ковёр стенной.

Цел он и сейчас. Его бахромчатые джунгли поражают глаз.

В джунглях виден лев, и на лице его голодном очевиден гнев.

Ясно, что не Босх, но тоже душу веселит и тренирует мозг.

Недаром очень много вечеров с тех пор

я скоротал, в узор означенный вонзая взор.

Вечер гас и тлел, гуляли мухи по ковру, а я сидел, смотрел.

Думал года два, пока не выдумал, что муха интересней льва.

Лев пред мухой прост, всего-то пафоса, что грива, аппетит и хвост.

А у неё и крылышки и ножек шесть.

Она довольствуется крохами, которых есть.

Сыну в десять лет мы подарили барабан, а надо было нет.

Мальчик - меломан, повсюду ходит с барабаном и бьёт в барабан.

А когда не бьёт, то окунаешься в безмолвие, как муха в мёд,

и чудится тебе, что только рот закрой,

и всё желаемое сбудется само. Нет, ой.