Не только мою конкретную цель я понял бы и настиг,

но даже и общий замысел от меня бы не увильнул,

когда бы я — хоть на миг, хоть сразу же как возник —

хоть сколько-нибудь замешкался и мозгами бы шевельнул.

Но — кровь, ни с кем не советуясь, размахнулась на долгий круг,

стопа, не успев опомниться, изготовилась для шагов.

И мне бы сто лет не крюк! Но всё это как-то вдруг,

а главное — в высшей степени независимо от мозгов.

Потом была биография, вся в затмениях, как на Луне.

То насыпь, то котлован, иногда война, но больше возня.

Участвовал я в возне — на чёрт знает чьей стороне...

И всё это шло и делалось независимо от меня.

Мой век своё отревел, как бык, и сгинул, как мотылёк.

И, тоже не от мозгов, я вместе с ним обмяк и померк.

И вот уже год как слёг. Но выдержал полный срок.

И почестям соответствовал, и газетчиков не отверг.

Со вспышкой, сказали, снимем тебя, вставай, ветеран, с одра.

Пойдёшь на ура на полосу, где кроссворд и хоккей на льду.

Снимайте, сказал, с утра. С утра сойду на ура.

А после обеда — это уже я вряд ли куда сойду...

Кто хочет, потом лепи персонажу маузер на стегно,

цепляй типажу медаль о двух сторонах на седую грудь.

Но лет ему — сто одно. И ест он одно пшено.

И всё это отношения не имеет ко мне ничуть.

И если ему, оставленному по выслуге без врагов,

на каждом углу мерещится Пентагон, или Бундесвер,

то это не от мозгов, нисколько не от мозгов,

а только, в известной степени, от давления атмосфер.

Они, атмосферы, давят себе, не глядя, в чью пользу счёт.

А сборная из последних своих пыхтит лошадиных сил.

Клюка мимо шайбы бьёт, медпомощь бежит на лёд,

а лёд уже год как тронулся, в смысле — двинулся и уплыл.

Сперва завалился в сточные катакомбы кусками он,

затем через фильтры вылился — любо-дорого, аш-два-о —

и дальше на волю, вон, туда же, куда уклон,

и даже, в какой-то степени, независимо от того.