Гони сто сорок вёрст. Мигай, гуди, шуми.

Всё снег по сторонам да хвоя.

Рельеф за кольцевой - жилой, но не живой.

Чернеют имена, да сплошь не прочтёшь.

Опять сейчас одно - куда, поди пойми -

ушло. Не разглядел его я.

В таком, как этот край, меня поди поймай.

Не зря он с высоты похож на чертёж.

Не то Волоколамск мелькнул и миновал,

не то, наоборот, Таруса...

Сечёт наискосок черта строку и слог,

за что же с беглеца отчёт или штраф?

Меж тех, кто на земле с моё отзимовал,

чутья беглец не чужд и вкуса.

Но всех, от коих мчит, он вех не различит.

Лишь эти, за чертой, учтёт, не читав.

- Прощай, - гласят они, - вина твоя мала,

но мы её тебе запомним.

Почти или уже - ты сам на чертеже

заметен не любым глазам по зиме.

Ты сам - минутный шум, невнятная молва,

зачёркнутый никем топоним.

Оно пока светло, ещё куда ни шло,

а ночью на земле - ты сам по себе.

Черта наискосок, строка напополам.

Скулит погоня, след теряя.

Уж час как обогрев угас, не обогрев,

и мёрзну я, хотя одет мехово.

Нельзя не миновать. Прощай, Волоколамск!

Вовек не разгляжу тебя я.

Смешно махать рукой на скорости такой,

и всё-таки машу. Да нет никого.