В апреле, да, но был этот весь сыр-бор не первого, а второго.

И прямо сидел кассир и глядел в упор, но он не узнал Быстрова.

Узнаешь тут, когда в потолок палят, пугают огнём и дымом,

и в пятнах на злоумышленнике бушлат, и шапка-ушанка дыбом.

С пальбой Быстров, положим, пересолил, но взял-таки куш, затейник.

И вышел цел - не вывели, полон сил и с полной ушанкой денег.

И лишь тогда, а вовсе не до того, не загодя, не в начале

напали скорбь и оторопь на него. Но не на того напали!

Теперь он знал, что зло иногда не зло, а только такое слово.

Что сбросит он камуфляж, освежит чело, и мы не найдём Быстрова.

Что с космосом и с собою разлад уже его не гнетёт, не бесит.

Вся тяжесть лишь в оболочке, а не в душе: душа ничего не весит.

Неясно, как в итоге взбрело ему (такому теперь иному)

свернуть, пусть не к реке, но некоему, действительно, водоёму.

Плохой свидетель — лодочник-инвалид, под сорок, уже в маразме,

Ни на одном наречии не говорит, по-португальски разве.

Насчёт лекарств и якобы пузырька дающих свободу гранул -

положим, был пузырёк, но без ярлыка, и тоже как в воду канул.

Пока спасибо сыщикам и на том, что, денно трудясь и нощно,

нашли тот самый, кажется, водоём. Или такой же точно.