Я сидел на кровати, неприятно удивленный.

Хорн всерьез решил, что может приказать мне оставаться на месте? Не посоветовать, не предупредить, не выставить условия, а именно запретить? Сад находился не в другом крыле, не на улице за воротами. Сад был прямо за зимней галереей, туда вела короткая лестница и стеклянная дверь, а память Корбина без усилия поднимала маршрут: из комнаты направо, до конца коридора, вниз по малой лестнице, через галерею с лимонными деревцами в кадках, потом наружу. Весьма короткая прогулка.

Я выйду тихо. Если закружится голова, сяду на лестнице. Если левая нога начнет неметь, постою у перил. Мне нужно дойти до первой скамьи в саду, а не устраивать марш по всему особняку, не спускаться к конюшне.

Я поднялся и понял, что дойду.

Ноги уже не дрожали. Плечо почти не болело, если не поворачивать руку резко. Слабость оставалась, но была мелкой, раздражающей. Я скинул плед и оставил его на кровати.

До двери я дошел спокойно.

Коридор был пуст. Слуги занимались утренней работой, мать, вероятно, была у отца или у себя, Хорн ушел в учебное крыло, а Варрен еще не прибыл. Хорошо, что разговор с матерью удался и меня решили оставить без плотного надзора.

Я вышел. По коридору шагал ровно, без спешки. На лестнице двигался медленно, держась за перила и поочередно переставляя ноги по ступенькам. На нижней площадке остановился, досчитал минуту, восстанавливая дыхание. Сердце билось быстрее, чем мне бы хотелось, но ровно. Голова не кружилась. Значит, шаркаем дальше.

Зимняя галерея встретила растительными запахами.

Здесь была стеклянная крыша, белые рамы, кадки с лимонными деревьями, лавр, розмарин и несколько растений, которых я не знал. У одних были тонкие серебристые листья, у других темные ягоды непривычной формы, у третьих бледные цветы с сомкнутыми лепестками. Воздух был теплее, чем в коридоре, пах землей, листьями и слабой горечью удобрений.

За стеклянной дверью галереи лежал сад. Я толкнул стеклянную створку и вышел наружу.

Задний сад Даллосов не был огромным, но стены были затянуты плющом, а посадки устроены так, что если не оборачиваться на галерею, можно забыть о городском особняке за спиной. Дорожки из светлого гравия расходились от двери тремя лучами: к фонтану, к беседке и к низкой калитке в служебную часть, где должны были находиться кухонные грядки, сараи и проход к конюшне. По краям рос ягодный тис, между его кустами стояли розы, уже почти отцветшие. У стены располагались скамьи, каменные и холодные даже на вид, но одна, ближе к дому, была накрыта тонкой подушкой.

Внутри шевельнулось теплое узнавание. Память Корбина сразу подсказала: это его скамья.

Конечно. Даже сад должен быть снабжен местом, где слабый и болезненный мальчик сможет посидеть, если устанет после ужасных тренировок с требовательным и грубым наставником. Приготовьте ему место для отдыха там, где мы легко сможем видеть его из окон.

Я дошел до скамьи и сел на подушку. Отказываться от малой доли комфорта ради принципа попросту глупо.

Сад жил утренней жизнью. Здесь запахи были мягче, чем в доме: пахло землей, розами и дымом из кухонной трубы.

Где-то в листве щелкала птица. С крыши галереи часто падали капли утренней росы. За стеной шумел город: стук колес по брусчатке, выкрики уличного торговца, короткий звон металла, глухой свист парового механизма. Весьма интересные звуки, я с удовольствием бы вышел на улицу и прошелся по чудному городу, чтобы окончательно прочувствовать эпоху, но позже, сейчас я правда слишком слаб.

Я сидел один и наслаждался утренней прохладой, тем, что никто меня не допекает, не опекает, не спрашивает, не упаду ли я, не нужно ли принести плед, не лучше ли вернуться, не звать ли лекаря, не сообщить ли матери, не пересесть ли в комнату, где куда уютнее и теплее. Сидел и впервые за все время в этом мире наслаждался одиночеством.

В прежней жизни мама умерла, когда мне было девятнадцать, и я до тридцати пяти жил один. В той жизни я мечтал о заботе, чтобы рядом кто-то был, чтобы кто-то заметил, как мне больно и плохо. Чтобы кто-то прием Геймлиха сделал, наконец… В общем, я много лет злился на одиночество, но теперь заботы было слишком много. Я получил ее и в памяти Корбина, и продолжаю получать в такой полной и душной мере, что появляется усталость от самой мысли, что меня чрезмерно любят.

Я вспомнил давнюю знакомую, которая в детстве объелась сгущенным молоком, когда ее отец утащил с завода целую коробку, и после этого много лет не могла смотреть на сгущенку без отвращения. Забота, похоже, тоже могла стать такой, тоже могла приесться.

Я сидел, наблюдал и рассматривал.

То, что я стал тактиком, не позволяло раскрыть все тайны мира, сидя на этой скамейке. Я не находил скрытого хода за тисом, заговорщика в кустах роз или тайного символа на фонтане. Зато теперь я обращал внимание на кое-какие полезные вещи.

Садом пользовались редко. Дорожки были чистыми, но гравий лежал слишком ровно, будто по нему ходил в основном садовник с привычным маршрутом. Беседка в дальнем углу красива, но на ее перилах держится тонкий слой пыли, а под скамейку забились листья. К фонтану ходили: на гравии были едва заметные следы грязных ботинок. Служебная калитка была приоткрыта на палец, но похоже не от небрежности, а так, чтобы ее можно было открыть локтем, если несешь что-то в руках.

Навыки не включались, и все равно мое мышление уже понемногу менялось, удерживая сразу больше мелочей и складывая их в выводы.

И тут из-за тиса справа раздалось тихое:

— Я знала, что ты сюда придешь. Привет…

У дорожки стояла Элина, младшая сестра Корбина. На ней было простое утреннее платье, волосы без ленты спадали на плечи, в руках она держала кусок хлеба, завернутый в салфетку. Вид у нее был одновременно победоносный и испуганный: она явно гордилась, что угадала мое местонахождение, но теперь не знала, нужно ли кричать взрослым о побеге. И о побеге ли.

Она решила спросить прямо:

— Мама сказала, что у тебя постельный режим. Ты не упадешь?

Я сидел на скамье в заднем саду, уже не один, но неожиданно для себя не чувствовал недовольства от того, что мое одиночество прервали.

— Нет, я в порядке. Привет.

Элина будто ждала совсем другого ответа: шутки, раздражения, просьбы помолчать или взрослого приказа идти в дом. Может, Корбин именно так с ней и говорил, исподволь завидуя тому, что ее не опекают и не контролируют с той же силой. На ее лице мелькнуло облегчение, но тут же сменилось подозрительным прищуром.

— Правда?

— Правда.

Я попытался понять чувства Корбина к сестре и найти хорошие воспоминания, но нашел мало. Слишком мало для брата. Обрывки: Элина смеется у двери, Элина просит показать учебный посох, Элина обижается, когда ее гонят из зала, Элина приносит печенье и стоит на пороге, потому что Корбин не приглашает ее внутрь. Много раздражения, много стыда, много неловкого избегания. Братской теплоты почти не было.

Девочка смотрела на меня сверху вниз, прищурившись. Потом подошла ближе, но не села. Сначала посмотрела на скамью, потом на меня, потом на дорожку к галерее, будто уже сама прикидывала, как меня возвращать, если я начну задыхаться прямо здесь.

— Можно, — сказал я, кивая на место рядом.

Элина моргнула.

— Что можно?

— Сесть. Ты же не собираешься стоять надо мной маленьким мастером Хорном?

Она фыркнула.

— Я не маленький мастер Хорн! Я красивее.

— Бесспорно.

— И не такая злая.

Элина села рядом, но не вплотную. Между нами осталось место еще для одного человека. Она положила хлеб в салфетке на колени и некоторое время пинала носком башмачка мелкий гравий под скамьей.

— Мама плакала ночью, — сказала она вдруг.

— Вот как.

— Не сильно плакала, — тут же добавила девочка, будто защищая мать от обвинения в слабости. — Ночью она была у себя, и тетя Марго сказала, что нельзя заходить, но я все равно слышала.

Тетя Марго, подсказала память, была не настоящей тетей, а компаньонкой матери.

Элина заговорила тише:

— Ты вчера чуть не умер?

Я мог солгать и сказать «нет». Мог напугать ее правдой. Мог уйти в снисходительное «взрослые сами разберутся». Но мне было жаль этого маленького ребенка, которому, похоже, недодали братской любви. Захотелось поговорить с ней именно так, как говорят с сестрой.

— Не знаю, — солгал я, потому что Корбин все же умер, а я не имел права вываливать это на двенадцатилетнюю девочку. — Думаю, все обошлось бы. Но взрослые испугались не без причины. Испытание показало, что со мной все немного хуже, чем мне говорили раньше.

Элина долго молчала, потом шепнула.

— Получается, они врали тебе?

Я понял, что ответ важен не только для меня. Возможно, Элина сейчас впервые думала о том, могут ли хорошие родители лгать.

— Не так, как врут злые люди, — ответил я. — Возможно, они говорили мне неправду не специально. По большей части меня просто опекали сильнее, чем требовалось. Думали, что защищают, и старались вести себя как заботливые родители. Наверное, часть времени и правда защищали. Но если всегда помогать, всегда облегчать жизнь и всегда убирать тяжелое, это тоже может вредить.

Элина нахмурилась.

— Ты не хочешь, чтобы я злилась на маму за это? Я могу.

— Я не хочу решать за тебя, на кого злиться, — сказал я. — Но на маму не нужно. Мама нас любит и заботится о нас.

Иногда даже слишком сильно.

Элина покосилась на меня:

— Ты и правда стал странный.

Она развернула салфетку и протянула мне половину хлеба. Обычный кусок, с тонкой корочкой, явно стащенный с завтрака или взятый на кухне под предлогом «для себя». Я взял его не потому, что очень хотел есть, а потому что отказ сейчас мог бы обидеть ее. Для сестры это был милый и значащий жест.

Хлеб чуть подсох. Элина внимательно смотрела, как я откусываю.

— Мама сказала, тебе нельзя много ходить, но ты все равно пришел.

— Да. Мне еще мастер Хорн запретил.

Она торжествующе кивнула, будто поймала меня на преступлении.

— Тогда ты плохой ученик.

— Сегодня — да.

Это ее сбило.

— Ты не должен был соглашаться.

— Почему?

— Ну-у… Я не знаю. Я не думала, что ты согласишься. Но если они запретили, думая, что с тобой случится что-то плохое, тогда я буду сидеть здесь, пока ты не соберешься обратно, чтобы если ты упадешь снова, я могла позвать кого-нибудь.

Это трогательно.

Ребенок заботился о старшем брате и уже придумал себе настоящую задачу. Интересно, что она чувствует сейчас. Гордость? Заботу?

Некоторое время мы сидели молча. Элина пинала гравий. Я доел сухой кусок хлеба и проглотил его через силу.

Где-то за стеной снова проехал экипаж.

— Почему ты знала, что я приду сюда?

Элина посмотрела на свою салфетку.

— Ну, это вроде твое любимое место. Когда мама говорила, что тебе лучше не идти на занятия, ты сидел у окна и смотрел на сад или уже сидел на этой скамейке и опять смотрел на сад. Когда тебя отпускали с тренировки раньше остальных, ты тоже шел сюда. Я тоже люблю кладовую с вареньем не только из-за варенья. Там меня никто не учит сидеть правильно и не рассказывает, как правильно шить или писать.

— Ты очень хорошо подмечаешь детали.

— Я слушаю всех, — сказала она и дернула плечом. — Они думают, что я маленькая, но я не маленькая.

Элина смотрела на меня уже иначе, будто перед ней был новый человек. Не тот брат, к которому она подходила поговорить, а он шипел «отстань» или «отойди от меня», не тот старший мальчик, вокруг которого взрослые ходили на цыпочках, а она оставалась лишней. Теперь она осторожно проверяла, можно ли общаться с этим новым мной.

Пора было идти обратно. Не хватало еще пропустить визит Варрена и устроить новый семейный переполох из-за прогулки.

Я оперся ладонью о скамью и медленно поднялся. Элина тоже вскочила.

— Идем обратно.

— Потому что ты устал?

— Надо встретить Варрена в комнате. Целитель не такой внимательный, как ты и вряд ли догадается искать меня здесь.

Мы пошли к галерее.

На первых шагах все было нормально, потом левая нога начала тяжелеть. Не подкашивалась, но идти стало труднее. Элина шагала рядом и очень старалась выглядеть так, будто движется сама по себе, глядя совсем в другую сторону. Но я заметил расстояние: достаточно близко, чтобы попробовать подхватить меня, если я пошатнусь. Хотя хрупкая девочка с трудом удержала бы даже кота.

Хорошая у Корбина сестренка. Зря он так, конечно.

В галерее было тепло и влажно. Запах лимонных листьев после свежести утреннего сада казался особенно терпким и приятным. Внутри дома сразу стало слышно больше: шаги, двери, голоса, отдаленный звон посуды.

На малой лестнице я понял, что обратный путь придется пройти медленнее. Чертовы ступеньки.

Элина заметила это и сразу сообщила:

— Я устала в саду.

— Да?

— Да. Очень. Давай пойдем помедленнее.

Я улыбнулся.

— Ну, давай.

На верхней площадке послышались голоса. Один принадлежал молодой служанке, второй — старшей горничной. Третий, сухой и раздраженный, был голосом Хорна.

Когда мы вышли в коридор, мастер Хорн стоял у моей двери с папкой под мышкой. Рядом были та самая молодая служанка, которая вчера ходила за ним, и женщина постарше с ключами на поясе. Все трое повернулись ко мне.

На лице Хорна было раздраженное выражение. Он молча посмотрел на меня, потом на Элину. Старшая горничная сжала губы, а Элина рядом со мной вдруг выпрямилась, будто решила, что если уж я попался, то она будет стоять плечом к плечу со своим братом.