В комнате еще пахло мятным настоем.

Я сел на кровать и не стал ложиться сразу. Думаю, стоит сейчас опрокинуться на подушки, и слабость могла накрыть так, что уже не встану. Поэтому я сидел, держал плед на плечах, смотрел на край ковра и пытался отдышаться.

Смешно запыхаться от такой маленькой нагрузки. Несколько десятков шагов по коридору, короткий разговор с отцом, обратная дорога под присмотром Марсдена — для нормального пятнадцатилетнего парня это даже не событие, а мелкая и незначительная часть утра. Для меня же это оказалось достаточно серьезной работой, чтобы ноги начали гудеть, а одежда промокла. В прежней жизни такой маршрут даже ползком я преодолел бы играючи.

Марсден стоял у двери и оценивал мое состояние с вниманием старого слуги.

— Прикажете что-нибудь еще, господин Корбин?

— Нет. Будьте добры, прикажите проводить мастера Хорна сюда, когда он придет.

— Разумеется.

Он поклонился (не так глубоко, как прочие слуги) и ушел.

Дверь закрылась.

Я не использовал систему. Даже не попытался. Где-то внутри, за закрытой дверцей, лежали новые навыки: «Анализ» и «Метка приоритета», хотелось их коснуться — как же, магия! И эта магия будто предлагала разложить Дом, Вейров и все остальное до удобной схемы, где все станет измеримым, понятным и хотя бы частично управляемым.

Но я уже понял, что за применение навыков придется платить. Не знал только, чем. Но снова испытывать такую же сильную головную боль не хотелось. Не в самом начале дня. У меня и так болело все.

Минуты шли медленно. В коридоре проходили слуги, стараясь шагать мимо моей комнаты тише обычного. Дом знал, что у Корбина что-то изменилось.

Наконец раздался стук, короткий и деловой. Хорн?

— Вхожу.

Мастер Хорн зашел с кожаной папкой под мышкой и стопкой старых тетрадей, перевязанных тонким шнурком. Вид у него был такой хмурый, будто он уже успел поспорить с кем-то и разбить пару лиц. На рукаве темного сюртука белел след мела или пыли; значит, он был в учебном крыле. Возможно, чертил на доске таблицы, составлял новый порядок нагрузки или вычеркивал из старого все, что теперь могло добить мои каналы.

Он окинул меня взглядом.

— Где успел вспотеть?

— Ходил к отцу.

— И даже дошел обратно? Уже прогресс…

Он поставил папку на столик, но не сел сразу. Сначала подошел к окну и немного отдернул штору, чтобы света стало больше. Потом передвинул кресло ближе к кровати, но не вплотную. Делал он это без спроса, однако выглядело это подготовкой рабочего места, а не самоуправством.

Хорн сел. Старые записи легли между нами.

— Начнем с неприятного. Если ты хочешь честный разбор, приготовься услышать неприятные вещи. Если хочешь, чтобы я тебя утешил, позови кого-нибудь другого.

— Пожалуй, честный разбор.

Он кивнул и развязал кожаный шнурок.

Сверху лежала тонкая тетрадь с надписью: «Корбин Даллос. Часть первая.».

Хорн открыл ее.

На страницах были аккуратные таблицы: даты, упражнения, длительность, замечания, откаты, пропущенные занятия, замены нагрузки и короткие выводы. Рядом шли другие пометки, сделанные уже рукой Хорна, более резкие, менее учебные: «Недостаточная нагрузка». «Упражнение прекращено по просьбе леди М.». «Не допущен к занятию по распоряжению семьи». «После выпитого настоя был вялым, дрожали кисти».

— В этих тетрадях история всех твоих занятий и объяснение, почему у тебя вчера случился срыв.

Он зашелестел страницами

— Пять лет назад ты отставал по силе резерва, но не катастрофически. По устойчивости был хуже, это правда. Тогда еще можно было строить медленную программу восстановления, без резких рывков, без попытки догнать сильных мальчиков за год, но с постоянным ростом. Но родители решили, что тебе сложно. Кстати, не совсем без причины, потому что сложно тебе действительно было. Но это программа, которую ты выдержал бы. Я составлял ее лично, я ручаюсь в этом.

— В одиннадцать начались серьезные уступки. Не полный отказ от работы, нет, никто ведь не отменял занятия и не держал тебя в постели. Убирали последние, самые трудные повторения, неприятные спарринги в полный контакт, утренние пробежки на холоде, длительное удержание стойки, работу после первой сильной усталости. В отчетах это выглядело бережным режимом, а на деле стало постоянным снятием той части нагрузки, ради которой тело и должно было перестраиваться.

Он долистал тетрадь до конца и взял следующую.

— В двенадцать добавились стимуляторы для восстановления. Мягкие, законные и весьма дорогие. Проблема в том, что тело получало поддержку после нагрузки, которой не было в полном объеме. Его подталкивали средствами, когда оно еще не сделало работу, ради которой эти средства вообще дают. В короткой перспективе выглядело неплохо: меньше срывов, меньше дней, когда ты перенапрягался и слабел. В долгой — показатели начали раскачиваться.

— Кто настоял?

Хорн прижал тетрадь пальцем, чтобы страница не закрылась.

— Твоя мать просила беречь тебя, а твой отец разрешал покупать. Варрен пожал плечами и назначил зелья, потому что прямого вреда от них не видел, а при хорошем доме и осторожном режиме такие составы часто считают допустимыми. Но пользы тоже не было. Поддержка заменила восстановление после настоящей работы, а не помогла.

Он открыл вторую тетрадь и передал мне.

Я не все понимал. Обозначения резерва, проводимости, малых контуров, откатов и состояния сосудов требовали знаний Корбина, которые в памяти всплывали плохо и не до конца. Но главное было видно даже мне: после одиннадцати лет показатели начали колебаться. Иногда становились лучше, затем падали после перерывов, затем вытягивались мягкими средствами, после чего снова снижались. Больше всего страдала проводимость. Физические показатели, наоборот, медленно росли, потому что тело мальчика все равно становилось старше и сильнее даже при мягкой подготовке, но энергетика дергалась, срывалась и закрепляла неправильные привычки.

— Самое важное здесь не то, что ты слаб, — сказал Хорн, забирая тетрадь. — Слабых я видел, и с ними можно работать. Самое важное в другом: ты плохо переносишь нестабильность. Резкий рост, резкое падение, резкое давление, резкая отмена нагрузки — и тебе становится плохо, тело испытывает стресс. Тебя, уж прости, научили, что если становится слишком трудно, мир вмешается и вытащит тебя из задницы. Теперь от этого придется отучаться. Если, конечно желаешь стать исследователем.

Я посмотрел на свои руки.

Внутри поднималась старая обида Корбина. Он не просил, чтобы его вытаскивали. Он не придумывал семейные настои, не отменял последние повторения, не писал распоряжения наставникам и не решал, что мама будет приходить на занятия раньше окончания. Но вместе с обидой пришло и другое: он действительно привык ждать, что в самый тяжелый момент кто-то скажет «хватит».

— Как это совместить с планом Варрена? Я не хочу, чтобы лекарь говорил одно, вы другое.

— Хороший вопрос. Я предлагаю такое: Варрен отвечает за то, чтобы ты не умер и не повредил каналы, а я в первую очередь отвечаю за твою закалку и физическую форму. Если мы не сойдемся во мнениях, запрет медика будет главнее моих тренировок. Но если ты начнешь говорить Варрену «почти не болело», мне «почти не устал», матери «все хорошо», а себе «я держусь», мы через неделю снова будем сидеть над твоим бессознательным телом. Так что постарайся быть честным с нами.

Он сказал это ровно и, к моему стыду, попал в точку. Я уже успел поймать себя на желании скрыть вчерашнее падение, утреннюю усталость, жажду, выбор класса, головную боль от системы и многое другое. Часть из этого скрывать было необходимо. Но часть — опасно.

— Хорошо… Кстати, я обдумал ваши вчерашние слова, — сказал я осторожно. — И если когда-нибудь дойду до выбора класса, я хотел бы стать тактиком. Если тренировать наблюдательность и аналитику, то именно такой класс я получу, верно?

Хорн кивнул, явно не удивившись выбору.

— С высокой вероятностью. Система не всегда слушается наших желаний, но желания без подготовки она тем более не учитывает. Если ты будешь развивать наблюдение, память, разбирать чужие действия, уметь планировать наперед и понимать людей, шансов на появление тактика среди вариантов будет больше.

— Тогда какие тренировки вы посоветуете?

Он откинулся на спинку кресла и несколько секунд думал.

— Тактик, значит… Из самого действенного — малые командные разборы. Я могу давать тебе записи старых учебных схваток или даже выходов за арку.

— Звучит отлично.

— И на будущее. Тактик в отряде работает с живыми людьми, которые боятся, ошибаются, гордятся, устают, лгут, хотят выглядеть лучше других и иногда поступают не по плану. Они — элементы отряда, бойцы, но если ты станешь смотреть на них сугубо как на элементы твоего отряда, они перестанут тебе доверять и не станут слушать. Понимай, с кем говоришь, и учись держать в уме не только их возможности, но и характеры.

Я кивнул. Мы еще поговорили о тактиках.

Хорн объяснял, что слабый тактик в молодом отряде должен быть полезен не только, как командир. Что для начала все-таки нужно завоевать репутацию, что хороший разбор действий никогда не включает унижение бойца, и если хочешь кого-то пропесочить, делай это с глазу на глаз. Говорил, что в живых мирах тактики еще и переговоры ведут, и роль переговорщика, на его взгляд, сложнее всего, потому что за тобой еще и Дом, и Альбиорская Корона, и огромный груз ответственности.

Потом он закрыл папку.

— На сегодня достаточно.

Я откинулся на подушки и осторожно размял плечо.

— Отлично. Как раз хотел дойти до сада на заднем дворе.

Хорн посмотрел на меня так, будто я предложил не прогулку, а небольшой государственный переворот.

— Не думаю, что тебе стоит.

Я растерялся.

— Я не собираюсь тренироваться. Хотел пройтись, подышать свежим воздухом, немного подвигаться. Не лежать же весь день в комнате.

— Нет.

Но сказал это коротко и жестко, но и я не стал молчать.

— Варрен не запрещал прогулку по саду.

— Варрен запретил лишнюю нагрузку, а я только что смотрел, как ты едва держишься после разговора с отцом, — перебил Хорн. — Ты вспотел от дороги до кабинета, сидишь с пледом на плечах и сгорбился, как столетний дед. Лучше полежи-ка в постели. Нам всем нужно, чтобы ты восстановился, Корвин.

Наставник вышел.