Когда я получил задание от своей партии, левой Поалей Цион, поехать в Чикаго и основать там бороховскую школу, для меня это стало большой радостью. Я мечтал об этом десять лет, и моя мечта наконец сбылась. Достаточно морально страдать в чужих школах с коллегами, чуждыми моим идеалам, моим стремлениям, моим представлениям о воспитании нашей молодёжи. Правда, я всегда учил детей в своём духе, в соответствии со своими идеалами, со своими понятиями, но это всё равно было своего рода подпольем. И некоторые наши администраторы «из товарищей» даже высказывали по этому поводу своё недовольство. В такой ситуации между мной и моими подчинёнными и начальниками не могло быть никакой гармонии. И я всегда чувствовал себя среди них чужим… и теперь я наконец начну работать, пахать и сеять на своём поле, в своей школе — в бороховской школе. Я почувствовал себя счастливым, и в скором времени уехал в Чикаго, где меня с нетерпением ждали мои коллеги. Наша встреча была сердечной, дружеской. Для моих товарищей, у которых уже были дети школьного возраста, сам факт того, что их дети будут учиться в нашей бороховской школе, был большим праздником, и они с головой погрузились в работу по созданию школы. Не только они, но и все товарищи по партии и даже сочувствующие с энтузиазмом включились в работу. Нам не пришлось искать место для школы. У нас было своё место, свой партийный центр, который был идеальным местом для школы. Мы купили все необходимые предметы и оборудование, парты и столы, купили множество иллюстраций и повесили их на стену. И само собой разумеется, что почётное место было отдано нашему покойному учителю, теоретику поалей-сионизма, нашему исследователю языка Беру Борохову.

По случаю открытия первой бороховской школы был организован грандиозный банкет, на котором была собрана крупная сумма денег для школы. На банкете мы составили список детей, которые будут её посещать.

В следующее воскресенье все товарищи и друзья обошли район, где находилась школа, чтобы зарегистрировать и привести новых детей, и результаты были отличными. 15 февраля 1932 года была открыта первая бороховская школа. До этого времени наши коллеги в Штатах и Канаде помогали в строительстве и обслуживании целого ряда еврейских социалистических школ, а с 15 февраля мы присоединились к строительству собственной сети школьных учреждений.

Подразумевалось, что в наших школах мы будем учить говорить, читать и писать на идише, изучать еврейскую историю и литературу на идише, еврейское и общее рабочее движение, обсуждать социальные темы, заниматься пением и танцами. Особое внимание будет уделяться жизни и борьбе еврейских масс в Эрец-Исраэль — земле, где формируется еврейский территориальный рабочий центр. Для меня было большим удовольствием преподавать в школе. Администраторы являлись моими коллегами на протяжении многих лет и душой и телом были преданы школе. Мы с ними понимали друг друга с полуслова, у нас никогда не было никаких недоразумений, ссор или споров, напротив, у меня всегда было ощущение, что они делают слишком много для школы и для меня лично. Особенно надо отметить моих коллег Одерберга и Краузе, семью Слободкиных, Мошковичей, семью Холландеров — прекрасные люди, блестящие личности, для которых школа стала значительной частью их жизни, которой они отдавали всё своё свободное время.

В то же время мы образовали бороховский кружок чтения — женское общество из наших товарищей и сочувствующих женщин, которое очень помогало нам в школьной и партийной работе. Я участвовал в кружке и очень восхищался высоким уровнем интеллекта, которым обладали наши товарищи. В этом кругу выделялись две сестры Слуцкие и Рахиль Слободкина.

После трёх-четырёх месяцев преподавания, я решил устроить детское представление с детьми своей школы. Я выписал из Нью-Йорка большое количество детских пьес. Но мне не понравилась ни одна из них. Я написал некоторым писателям, писавшим пьесы для детей, с вопросом, нет ли у них подходящей пьесы для моей школы. Ответ был — нет. Потом я вспомнил, что десять лет назад опубликовал в «Дос Фолк» рассказ под названием «Детская забастовка» и решил инсценировать этот рассказ. Две недели я работал над ним и создал детскую драму, а лучше сказать комедию в двух действиях под названием «Детская забастовка». И тогда я решил поставить спектакль со своими школьниками. Первое время я занимался постановкой один. Затем в работе мне начал помогать мой молодой друг Баше Слободкин, который потом привлёк известного поэта-певца и актёра Хаима Таубера[287]. Он внёс в пьесу некоторые сценические улучшения, и дело пошло. Когда пятнадцать детей-участников хорошо выучили свои роли и научились их исполнять, мы заняли большой зал, определились с днём спектакля, провели с детьми в зале несколько репетиций, распечатали и раздали билеты и с бьющимися сердцами ожидали дня выступления. И назначенный день настал. Зал был переполнен. И игра началась. И чем дольше шло представление, тем больше зрителей увлекал сюжет комедии и дети-актёры. К радости всех наших коллег и сочувствующих представление удалось и о спектакле заговорили. Еврейский Чикаго с энтузиазмом отзывался об игре. Неделю спустя ко мне зашёл известный идишский радиоведущий г-н Элленхорн и предложил нам сыграть пьесу в программе «Час идишского радио» в Чикаго в следующие две субботы. Я согласился с условием, что в студию и обратно детей будут отвозить на машинах. Он согласился, и две субботы одну за другой мои дети исполняли по радио мою «Детскую забастовку». И радиослушатели восторженно отзывались о пьесе и исполнении.

Тогда я решил издать пьесу в виде буклета. Мне помогли И. М. Штейн[288] и Моше Цешинский[289] из Чикаго. «Детская забастовка» была моей первой опубликованной брошюрой. Я напечатал 1500 экземпляров, и все были распроданы. За пределами Америки спектакль также исполнялся во Франции, Бельгии, Англии и Польше детьми из еврейских светских школ всех типов.

В тот год, когда я был в Чикаго, там проходила большая всемирная выставка. Меня она очень привлекала. Когда у меня было время, я ходил на выставку. Было так много всего, что можно было увидеть и узнать. Каждый отдел представлял для меня большой интерес. В то время я мог целый день ходить по одному отделу и всё рассматривать и читать литературу о нём. За 18 лет, прошедшие после Панамско-Тихоокеанской выставки[290], мир добился больших успехов в области технологий, науки, открытий, и мне было очень интересно оценивать эти достижения.

Товарища Шермана из Чикаго, я видел мало. Он стал тогда секретарём нашей партии и жил в Нью-Йорке. Он редко приезжал в Чикаго, а когда приезжал, то проводил там мало времени. Когда я только приехал в Чикаго, он ещё недолго оставался там и оказал мне большое гостеприимство. И однажды он приехал в Чикаго и рассказал мне, что товарищ Пол Гольдман, который ушёл из партии много лет назад, потому что поступил в университет, чтобы выучиться на юриста, вернулся, как только закончил учёбу, и стал очень активным. Я знал о нем, но не знал его лично и никогда его не видел. Но из того, что рассказал мне о нем Шерман, я понял, что он возлагает большие надежды на его дальнейшую работу на благо партии. И надежды впоследствии оправдались. По сей день он находится в руководстве партии и известен далеко за пределами партии своей обширной деятельностью в еврейской трудовой жизни в Америке, самоотверженной работой в еврейском рабочем комитете и участием в качестве нашего представителя на сионистской конференции.

В то время следующий эпизод произвёл на меня шокирующее, опустошительное впечатление. Ко мне зашла пожилая женщина, наверное, лет семидесяти, миссис Левин. Она — моя землячка. Она хорошо знает моих родителей, говорит, что её сын занимает здесь важную городскую должность — он заведует городскими библиотеками. Она очень хорошо знакома с моими родственниками Маршаками и Шмураками, близкими родственниками Менделе Мойхер-Сфорима. Но сами они, родственники Менделе, вряд ли знают, какое место он занимает в еврейской литературе. Они пробыли в Америке слишком долго. У них самих есть дети и внуки, которые понятия не имеют о еврейской литературе и ничего не знают о жизни и творчестве своего родственника Менделе. Она пришла ко мне с планом. Она, Шмураки и Маршаки устроят мне банкет, и я должен рассказать им о Менделе. Я принял приглашение. Пришло человек двадцать — двадцать пять. Трое-четверо пожилых людей, а остальные — американцы во втором и третьем поколении. Меня им представили, и мы поприветствовали друг друга как родные. Банкет был богатый. Мы поели и приятно провели время. Я рассказал им о своих встречах с их родственниками в России. Тем временем старые объясняли молодым, какое родство связывает их с теми, о ком я рассказывал. В конце меня попросили рассказать о книгах Менделе, его творчестве и его месте в еврейской литературе. Я извинился перед американцами и американками за то, что буду говорить на идише, который они очень плохо знали. Я умышленно говорил на языке, на котором говорю с детьми в школе, чтобы они лучше меня понимали. Во время моей речи одни объясняли другим что я имею в виду. И когда я подошёл к его месту в еврейской литературе я обнаружил, что одни кивали, а другие слушали, затаив дыхание, и с гордостью отмечали: «О, какой великой и замечательной личностью был наш родственник». Я также видел, как матери тихо шепчут своим детям секрет, каким великим человеком был их двоюродный прапрадедушка в России У меня от этого сердце обливалось кровью. Возможно ли такое явление среди нормальных народов, что родственники великого писателя вообще не знают о нём и даже не знают языка, на котором писал их двоюродный прадед? И я оставил банкет разбитым. Такое разрушительное впечатление произвёл на меня банкет. Меня просили заходить как родственника, но я к ним так и не зашёл. Некоторые из них приходили ко мне в школу. Со старушкой я поддерживал дружеские отношения, потому что она действительно была очень интересной старушкой. Прекрасный тип интеллигентной, умной и доброй еврейской бабушки.

В Чикаго я встретился с доктором Дольником и Хаимом Ципориным, моими коллегами и хорошими друзьями с лондонских времён, а также с доктором Альпериным и доктором Надлером — коллегами моих молодых лет из партии социалистов-территориалистов. От прежних дней у меня осталось много воспоминаний о них. Особенно о первых двух — воспоминания о совместном голоде и страданиях, тяжёлой и вместе с тем возвышенной идеальной жизни, партийной работе, пении и танцах. Я до сих пор помню, как Ципорин жаловался на филантропические ночлежки и еду в лондонском приюте, шутки Дольника, дикие выходки и его танцы с прыжками, когда ему доставался кусок хлеба с запечённой рыбой…

Работа в моей школе проходила нормально. Мои дети учились очень старательно и прогрессировали с каждым уроком. Я их очень любил и чувствовал, что от них исходит такая же любовь. Для своих руководителей я был настоящим коллегой и сердечным другом. Свою зарплату (правда, маленькую) я получал каждую неделю и делил её на две равные части: одну половину отправлял Ребекке, а другую половину оставлял себе.

Закончив сезон в Чикаго, я вернулся в Нью-Йорк, где с помощью моей партии мне удалось основать ещё две бороховские школы. Одну — в Бронзвиле, другую — в Бронксе.