После Чаттануги моя следующая школа находилась в Нью-Брансуике. Здесь уже было подходящее место для школы — трудовой лицей нью-брансуикского Рабочего круга. Руководство также стояло на более высоком уровне развития, образования, интеллекта. Известный деятель идишской культуры и исследователь профессор Дж. Яффе, а также доктор Сигал и другие администраторы также были высококвалифицированными еврейскими работниками. Для меня было большим удовольствием работать с ними. Большим преимуществом было то, что Нью-Брансуик находился недалеко от Нью-Йорка — всего в паре часов езды, и я почти каждую неделю мог быть в Нью-Йорке или Стеллмане, где жила моя дочь, замечательная Тайбеле, которая умела читать и писать на идише и английском языке с шести лет, и от которой я почти каждую неделю получал письма печатным шрифтом, а также картинки, которые она нарисовала за неделю. Затем Ребекка почувствовала себя плохо и оказалась в санатории «Либерти». Нельзя сказать, что в такой ситуации я мог нормально продолжать свою работу в школе. Мне даже трудно было сконцентрироваться на работе, да к тому же я из-за этого сильно переживал. Жил я у Раковых, необычайно прекрасных людей, и они относились ко мне так хорошо, что я часто умилялся до слёз. Они знали о моих ужасных переживаниях и всеми способами старались смягчить моё настроение.
И вот однажды я получил сообщение из Стеллмана, что Тайбеле заболела, и немедленно отправился туда, где нашёл её уже в постели. Я посылаю другого врача, который её осматривает и не может определить, что с ней, и рекомендует подождать несколько дней, пока не выяснится, чем она больна. Так она и лежала в Стеллмане целую неделю, пока я не решил отвезти её в Нью-Йорк. Эту короткую поездку мне никогда не забыть, пока я жив. Я отвёз её в Бронкс к доктору Мэгиллу, моему хорошему другу. Он также не смог определить, что с ней не так. Тем временем зашла моя младшая сестра Елена и предложила отвезти Тайбеле к ней, а она сразу же обратится к специалистам. Нам очень понравилась эта идея, и мы перевезли её к ней. И тут началась череда специалистов, которые заявили, что она опасно больна менингитом и что её следует немедленно поместить в госпиталь Маунт-Синай[283], где работает известный профессор Шик[284]. И мы её туда положили. Я не хотел говорить об этом Ребекке. Я просто боялся, что это может фатально подействовать на неё. Но с момента первого поступления в больницу Тайбеле считалась опасно больной, и я навещал её несколько раз в день и среди ночи. Из моих разговоров с врачами, я понял, что ситуация очень серьёзная. В конце концов доктор Шик сказал мне правду, что для её болезни лекарства бесполезны, и они не знают никаких средств, чтобы спасти её. Она уже не сможет выздороветь. Она умрёт. Он предложил мне только один путь, и, если я соглашусь, он это сделает: проведёт операцию внутри головы: нормализует кору головного мозга. Он не гарантирует, что она после этого выживет, а если и выживет, то останется ненормальной и слабоумной. Я попросил его подождать несколько дней с моим ответом. Он согласился. Я не спал днями и ночами — всё время находился рядом со своей Тайбеле и ломал голову над ответом, который следовало дать профессору Шику. Мои родственники, также как родственники Ребекки, также не знали, какой совет мне дать. Мы решили одно: телеграфировать Ребекке об опасном положении нашей Тайбеле. И на следующий день она приехала из санатория «Либерти» в сопровождении, чтобы в поездке с ней не случилось ничего плохого, самого милого человека, которого я когда-либо встречал в своей жизни, — доктора Фиша. И тогда я решил раз и навсегда, что не хочу, чтобы Тайбеле делали операцию. Глубоко внутри меня была вера в то, что Тайбеле не может умереть. Она выздоровеет от болезни. Мне трудно передать, что пришлось пережить Ребекке в те дни. Целую неделю она не ела и не пила, не выпила даже стакана воды и целыми днями сидела у детской кроватки. А Тайбеле всё это время была погружена в глубокий сон. Время от времени ей удавалось на секунду прийти в себя, открыть свои синие глазки, вздохнуть и снова погрузиться в глубокий сон.
Посреди ночи я приходил посидеть у её кровати. Приходил молча, с ужасным чувством, сидел молча несколько часов и уходил молча, а когда приходил к Ребекке, мы молчали уже вдвоём… страшное молчание… ужасное молчание…
И вот однажды я пришёл в больницу около трёх часов ночи. Прежде всего, я не нашёл кровати Тайбеле. Я зашёл спросить об этом больничную медсестру, и она сообщила мне ужасную новость, что Тайбеле умерла двумя часами ранее, и её отнесли вниз. Я ничего им не сказал и ушёл. Мне не хотелось идти к Ребекке с ужасной новостью. И я пошёл по улицам Гарлема. Я не знал, зачем иду, куда иду. Я шёл, ничего не видя, ничего не понимая, мне кажется, ни о чём не думая, но с очень тяжёлой ношей в голове и на сердце. Как будто пришлось идти в свой последний путь… и так я гулял добрых пару часов, а когда пришёл к Ребекке, рассказал ей всё. Только увидев меня, она уже всё поняла. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не потеряла сознания и не впала в истерику. Видимо, она совсем окаменела от горя.
На похороны пришло много родственников, и когда Ребекка открыла покрывало над Тайбеле, она потеряла сознание и упала. И тут я заметил, как мой дорогой доктор Фиш подбежал к ней, взял на руки и унёс. Я всё это время был окаменевшим, даже не понимал, что со мной происходит, имел смутное представление о том, что делается, что происходит. Я даже не мог плакать. Я слышал какой-то шум, но не знал, какой и когда. Даже когда Ребекка упала в обморок, я не подошёл к ней.
Ребекка Галин и её дочь Тайбеле
Словно автомат я стоял, смотрел и не видел того, на что смотрел. Меня отвели к такси, посадили, я куда-то долго ехал, ехал далеко, со мной кто-то ехал, но я не знал, кто сидит со мной. А когда я вышел из такси и меня куда-то отвели, я как-то вяло осознал, что нахожусь на кладбище…
Когда я пришёл домой, я никого там не встретил. Я нашёл на столе записку и узнал, что Ребекка в сопровождении доктора Фиша вернулась обратно в Либерти. Я тут же бросился в постель и горько заплакал.
Несколько месяцев спустя Ребекка приехала ко мне в гости. Мы не говорили о несчастье. Не упомянули ни словом.
Нам стало легче, когда пришли гости из моей семьи и её брат и сестра. Часов в десять они ушли, и мы пошли спать. Я проснулся в четыре часа утра. Но я чувствовал себя как-то странно: голова у меня была какая-то тяжёлая, тело одеревенело, и ощущение чего-то неприятного. Я попытался встать с кровати — мне далось это очень тяжело, а когда я с трудом встал с кровати, то почти не мог держаться на ногах. Это меня обеспокоило, у меня кружилась голова, и весь дом кружился вместе со мной. Тем не менее я зашёл к женщине, которая жила с нами, и рассказал ей об этом. Она быстро побежала в нашу спальню и как только вошла, закричала: «Вся комната заполнена газом». Она перекрыла газовые трубы, открыла окна, попыталась разбудить Ребекку — поначалу она не могла её разбудить. Она побежала за врачом. За то время, пока она занималась Ребеккой, меня стошнило, из меня вышло всё, что я ел за последние несколько дней, и я сразу почувствовал себя лучше и осознал, что произошло.
Пришёл врач, возился с ней три часа и наконец спас её.
Несколько дней спустя я очень кратко поговорил с ней об этом и сказал ей: «Нет, Ребекка, я понимаю, что ты пережила, я понимаю, что тебе тяжело после всего этого жить. Даже в такой ситуации ты не имеешь права убивать нас обоих. Мне тоже тяжело. Я тоже чувствую себя несчастным, но мне никогда не пришло бы в голову сделать такое. Я не хозяин твоей жизни. Мы оба ещё молоды. Тебе всего 34 года. Ты ещё можешь многое создать. Ты пишешь для детей. Пусть все эти дети станут твоими детьми и стимулом твоего творчества для них. Возможно, в этом ты хотя бы частично обретёшь себе утешение и перед тобой откроется новый мир, полный интереса. Пообещай мне, Ривочка, что ты больше никогда такого не сделаешь».
Она обещала мне и сдержала слово…
О Тайбеле мы почти никогда не говорили, даже не упоминали её имени: нам не хотелось прикасаться к ужасной ране в наших сердцах. Но смерть нашего единственного ребёнка уже сломила нас обоих. И Ребекка так и не пришла в себя. Удар был для неё слишком беспощаден, и она слишком сильно любила своего единственного ребёнка. Её физическое состояние становилось всё хуже и хуже. С тех пор каждый год она проводила больше времени в санатории или в горах, чем дома. Она не могла свыкнуться с мыслью, что Тайбеле действительно умерла. Для неё она была жива. И она разговаривала с ней, обнимала её, видела её во сне и наяву… и просыпаясь от своих иллюзий, видений, боялась самой себя и, не подавая никаких признаков своих ужасных переживаний, страдала в высшей степени. И так она мучилась целых десять лет. Её болезнь, которая остановилась, снова активизировалась из-за ужасных переживаний, и она не могла обходиться без санатория и врача. И именно в это время она создала больше, чем когда-либо. Практически полностью посвятила себя детским песням. На тот момент у неё не было других занятий, кроме песен. И когда я приходил к ней в гости, что было для неё самой большой радостью в её трагической жизни, я каждый раз видел перед собой картину: она лежит в постели, а над кроватью — её рабочий столик, на котором разбросаны её песни, над которыми она работает. И именно в таком состоянии она создавала свои радостные, шутливые и грустные детские песни.
Мои пять сестёр в Америке. Справа налево — Елена, Шифра, Тойбке, Берта и Соня