Вскоре после приезда в Америку я сдал экзамен на учителя в Ассоциации[277] рабочих кружков и сразу после экзамена получил письмо от любимого мной секретаря комитета ассоциации: он пригласил меня к себе в кабинет. Я пришёл, и он сообщил мне, что офис хочет отправить меня в качестве учителя в школу в Чаттанугу, штат Теннесси, где в этом сезоне собирается открыться филиал ассоциации, и спросил, поеду ли я туда. Честно говоря, я не хотел покидать Нью-Йорк и ехать куда-то, а с другой стороны, мне очень хотелось поехать туда, чтобы увидеть тамошнюю еврейскую жизнь. И я согласился. А через несколько дней я уехал и прибыл в Чаттанугу поздно вечером, и на вокзале меня ждали представители рабочего кружка, каждый со своей машиной. И между ними возник небольшой спор: все хотели, чтобы я ехал в город на его машине, и в итоге я поехал на машине Дейнимана. Меня подвезли к дому Дейнимана, освещённому со всех сторон. Я вошёл в большую комнату. Около тридцати человек сидели за большими столами, уставленными всевозможными яствами. Они приготовили для меня праздничный банкет. А я устал от поездки, хочу отдохнуть, немного поспать. Не вышло — я должен быть на банкете. Привожу себя немного в порядок, захожу в зал. Меня знакомят со всеми: Дейниман, Бернштейн, Малкин, Пейдж, Прессман, Пресс, Рогин, Сир, Кесет, миссис Майерс и ещё, и ещё, кто их всех запомнит? Люди начинают есть, пить. Конечно, я должен был сказать несколько слов, а публика поаплодировать. Слава Богу, банкет закончился. Миссис Дейниман показала мне место, где мне лечь сегодня вечером, и я счастлив: я отдохну.

Утром я узнаю, что моя школа на короткое время будет в… синагоге, где молятся евреи. Это уже неприятный сюрприз. Правда, работники Круга заверили меня, что это лишь на короткое время. Когда они купят подходящий дом, они его отремонтируют и приспособят под место встреч Рабочего круга и под учебные классы. У них уже достаточно детей для школы. У них также достаточно денег, и мне остаётся только начать преподавать.

Как бы мне ни было неприятно учить в религиозном учреждении, всё же к работе я подошёл с особой любовью. Мне нравилось иметь своих детей. Прошло немного времени, и мои дети начали немного читать и писать на идише. Я научил их читать и петь несколько песен. Родители радовались успехам своих детей и не знали, как меня благодарить. Каждый вечер приезжали на своих машинах, чтобы подвезти меня, приносили мне подарки, приглашали к себе на обед, на празднования, вечеринки.

Прошло совсем немного времени, здание школы было достроено, и мы переехали в новое здание. Они устроили большое празднование, которое принесло много денег для нового дома.

Вскоре приехали Ребекка с Тайбеле, и я стал гражданином Чаттануги. Появились новые друзья, новые знакомые в национал-социалистических кругах, хотя члены Рабочего круга кривились, смотря на это.

В то время, когда я был там, у нас были важные гости, среди них Литвак[278], Ревуцкий, Ольгин[279] и Роза Райза[280]. С Литваком я крепко подружился, хотя политически мы совершенно не соглашались. Я несколько раз встречался с Ольгиным, но вышло так, что мы почти не разговаривали друг с другом. Само собой разумеется, что Ревуцкий был для меня самым важным гостем. Он остановился у меня на всё это время, и мы с Ребеккой были очень рады, что он с нами. А что касается Розы Райзы, то наша встреча была «крайне интересной» — в Чаттанугу приехала Чикагская опера с Розой Райзой и её мужем Римини[281]. Им пришлось играть с понедельника по понедельник.

Школа Ассоциации рабочих кружков в Чаттануге

В пятницу ей захотелось отведать еврейский субботний обед — чолнт[282]. В Чаттануге не было ни одного подходящего современного еврейского ресторана. Она и её муж Римини ходили по еврейским магазинам, чтобы узнать, можно ли ей съесть субботний обед здесь, в Чаттануге, и владельцы магазинов указали ей на дом Дейниманов. Она не поленилась прийти к ним и предложила, чтобы она, её муж и ещё группа еврейских певцов и хористов пообедали у них, а им за это хорошо заплатят. Дейниманы отказались взять плату, но сказали, что с удовольствием отобедают вместе с ними. Короче говоря, было решено, что на следующий день, в субботу, вся компания придёт к ним на обед. В 12 часов в субботу ко мне пришёл Дейниман, и рассказал мне об этом. Он хотел попросить меня тоже прийти на обед, иначе оперным певцам поговорить будет не с кем. И он так настаивал, что я согласился, а когда пришёл, оказалось, что многих из них я уже знал. Меня представили, как еврейского учителя в идишской школе. Они назвали свои имена, три четверти которых звучали как еврейские, и весь разговор за столом вёлся на идише и каком идише — хорошем, сочном. И мы разговорились друг с другом. Среди прочего я рассказал им о похожем случае с Шаляпиным, который однажды приехал в Олбани, штат Нью-Йорк, и искал там в субботу еврейскую субботнюю трапезу и ему рекомендовали известного еврея — Мальмета. Он не поленился, пошёл к Мальмету и предложил себя в сотрапезники. Мальмет был впечатлён этим в высшей степени. Пустячок: Шаляпин проведёт Шаббат с ним. Он был богат, уж точно не беден, и однажды устроил субботний обед с коньяком, пивом, вином, шампанским, пригласил своих друзей, знакомых, юных дам. Шаляпин принялся за напитки и быстро стал очень разговорчивым, расслабленным, душа его раскрепостилась, сердце забилось с пламенной любовью, и он начал лобызаться с толпой, особенно с женщинами, возвращавшими его поцелуи с добавкой, и каждая становилась его сестрой, возлюбленной сердца его, и делал комплименты каждой с прекраснейшими сердечными выражениями и каждую одаривал своей фотографией с особой надписью на память.

А вечером он пошёл в оперу пьяный.

У Дейнимана толпа вела себя прилично, выпивала, но милосердно, ела, как в аристократическом салоне.

В середине еды Дейниман привёл своего восьмилетнего сына Мекси, который учился в моей школе. Он уже умел немного читать и писать на идише, уже знал несколько народных песен. Отец дал сыну «Начинающий» — учебник по изучению идиша и велел почитать его. «Бе-ре-ле и Ян-ке-ле два бра-та». Как только прочёл, расползся как смола…

А отец и мать так гордились чтением на идише Мекселе, что их лица сияли от счастья.

Вдруг, увы мне, учителю:

— А ну — говорит отец Мекселе, — теперь спой песенку на идише. А сам сажает его на стул, и Мекселе поёт народную песню перед публикой из оперных артистов:

«Давным-давно случилась история, в истории нет ничего радостного, история начинается с еврейского царя» (еврейская народная песенка на идише).

И Мекселе поёт без голоса, ошибается в словах и мелодии, произношение у него гойское. Публика слушает его внимательно, и когда он спел, все стали ему аплодировать, а я смотрел на публику.

И удивительно — после двух номеров Мекселе между певцами развернулась дискуссия на хорошем, сочном идише о еврейском образовании, причём дискуссия велась душевно, убеждённо и в высшей степени тактично. Идишское образование имело успех у звёзд и хористов Чикагской оперы.

В Чаттануге я подружился с интересной женщиной, г-жой Майерс, коренной американской христианкой, которая по своим убеждениям приняла иудаизм, позже она вышла замуж за молодого американского еврея, аптекаря, почти ничего не знавшего об иудаизме. От него у неё было две дочери, которые учились в моей школе. Она строго соблюдала все еврейские обычаи и законы. Была благочестива, как старомодная еврейка где-нибудь в Галиции. Более того, она была очень интеллигентна.

Интересовалась еврейской жизнью повсюду. Приобретала различные журналы и местные издания на английском языке, только еврейского содержания, была знакома с еврейской историей, с нашим вкладом в общечеловеческую культуру и цивилизацию. Она была прирождённой поэтессой. Большинство её английских песен были на библейские темы. Также у неё было много песен о судьбе еврейского народа. Спустя годы она прислала мне в Нью-Йорк сборник своих стихов, который мне очень понравился.

У меня была сильная душевная боль от правых и левых, которые ненавидели друг друга, и каждая сторона хотела перетянуть меня к себе. В целом южные евреи беспартийны, охотно поддерживают все движения, не спрашивая паспорта. Один и тот же еврей может поддерживать сионистов, социалистов, коммунистов и религиозные учреждения, а есть такие, которые танцуют на всех свадьбах и не видят в этом противоречия. То, что у них большие сердца, к делу не относится… Помню, на следующий день после того, как я получил письмо из Нью-Йорка, собирали средства для жены и детей Борохова, чтобы обеспечить их поездку в Землю Израиля и позаботиться о них там, я организовал вечер у одного из моих друзей, где были сочувствующие со всех концов Чаттануги, призвал к сбору, и все присутствующие внесли свой вклад. Лишь немногие из них были фанатичными левыми или правыми, подчинялись всем указаниям своих лидеров и вели ожесточённую борьбу. Я использовал все средства, чтобы борьба не проникла в стены моей школы. И какое-то время мне это отчасти удавалось. Но при этом я не скрывал своего поалей-сионизма, и для них, как для правых, так и для левых, это было очень трудным вопросом: как же так получилось, что комитет Ассоциации рабочих кружков послал им учителя поалей-сиониста? И они по каким-то причинам не смогли найти ответ на этот вопрос и посчитали это своего рода оскорблением комитета по образованию Ассоциации рабочих кружков. И было так суждено, что после меня к ним снова пришёл учителем поалей-сионист — мой старый товарищ Хаглили. Бедолага — на нём остановился Рабочий круг.

За время моего пребывания там прошла встреча учителей и администраторов школ южного региона. Собрание было очень впечатляющим и принесло много жизни, радости, новых интересов в радикальные круги Чаттануги, и эта встреча запомнилась надолго.

В материальном отношении евреи жили гораздо лучше в южных штатах, чем в восточных. Еврейских рабочих там почти не было. Евреи относились к среднему классу: лавочники, бизнесмены, мелкие торговцы, ремесленники. Они вполне хорошо зарабатывали. Они были очень гостеприимны, готовы внести свой вклад во все, что, по их мнению, «хорошо для евреев». В целом они произвели на меня хорошее впечатление. Только одно раздражало меня всё время, что я был там, — это их отношение к неграм: они переняли от белых ненависть и презрение к чёрным. Они дискриминировали чёрных точно так же, как южные янки.

И отношение к неграм обращало на себя внимание и среди еврейской молодёжи и даже среди еврейских детей. Я помню случай со мной в школе Чаттануги. Я говорил с детьми о чёрных. В своей речи я сказал им, что чёрные такие же люди, как и мы, у них такая же красная кровь, как и у нас, среди них есть хорошие и плохие люди, как и у всех рас и народов мира. Если их ударить — им будет больно, а если с ними плохо обращаться — они страдают. И посреди моей речи встаёт двенадцатилетняя девочка, моя ученица, и спрашивает меня с большим волнением:

— Вы подразумеваете, учитель, что я совсем такая же, как негритянка?

— Да, ответил я, я считаю, что она такой же человек, как и ты, и не понимаю, почему ты так обижаешься.

И мой ответ привёл её в великую ярость. И другие дети, похоже, скорее были согласны с ней, чем со мной.

Тогда я очень злился, когда евреи говорили о чёрных как об отбросах общества и с такой ненавистью, с таким презрением, с таким пренебрежением, что я просто не мог этого слышать. И когда я однажды высказал мысль, что мы, евреи, которых также ненавидят в мире и также дискриминируют, не должны так относиться к сыновьям чёрной расы, напротив, наше сочувствие должно быть на стороне порабощённых, угнетённых негров, а не на стороне угнетателей, они смотрели на меня так, как будто я говорил не совсем в здравом уме.