Наш корабль всё время двигался во всю мощь с тех пор, как мы покинули берега Гибралтара. Он очень спешил достичь берегов Америки до 12 ночи на первое июля, чтобы пассажиры ещё не вошли в квоту[269], которую как раз тогда впервые ввели для неамериканских иммигрантов из Европы. А быстрой ездой нам действительно удалось сэкономить целые сутки и около десяти часов мы прибыли на остров Эллис. Мы бы так и не поверили, что уже в Нью-Йорке, если бы не убедились в этом, увидев бруклинские здания. Все пассажиры стояли на палубе на корме корабля, и с удивлением и трепетом созерцали панораму города, которая по мере нашего приближения становилась всё больше и больше, огромней и огромней.

Я был счастлив: долгий путь из Азии в Африку и оттуда в Америку уже пройдён, и скоро я смогу отдохнуть, увидеться со своими друзьями и знакомыми, ближайшими родственниками, коллегами и земляками.

Наша община увидела лодку. Все настаивали на том, чтобы увидеть счастливчиков с лодки. Каждый думал, что это родственники пришли его встречать, и действительно, приветствия начались с платков, рук, шляп, затем криков и, наконец, восторженного разговора в море по-итальянски. Лодка проплыла недолго и исчезла. Поздно вечером наш корабль окончательно остановился, но не у берега, а милях в трёх от него. Перед собой мы увидели город, весь залитый озорным электрическим светом. Это был Кони-Айленд. Мы рассматривали американские лодочки, паромы, проплывающие один за другим. Наши пассажиры приветствовали их.

Мы уже хотели сойти с нашего корабля, который столько дней и ночей держал нас в изоляции от всего мира. И тут у нас возникает сомнение, пустят ли нас вообще в Америку.

Всю дорогу с нами ехала польская еврейка с маленьким ребёнком. Им угрожали, что, если у неё или ребёнка обнаружат вшей в волосах, то их отправят обратно. День и ночь она обеспокоено стояла перед зеркалом и рассматривала волосы у себя и ребёнка. Она очень грустна и озабочена, её муж тоже беспокоится. Пустячок? Он болел в море 7 дней, сильно похудел и сомневается, пустят ли его сейчас в Америку в таком состоянии. Он советуется со мной. Я невольно рассмеялся. Такому высокому и здоровому молодому человеку, подходящему для работы в полиции, не стоит опасаться, что его не впустят по состоянию здоровья. Я его успокоил.

Ночь мы провели на корабле. А утром нас разбудили около половины пятого утра и велели хорошо вымыться, побриться, одеться в свежую и самую лучшую одежду. И когда я поднялся на палубу, то не узнал своих попутчиков. Совсем другие! Сняли грязные вещи и надели праздничные костюмы: белые рубашки с кричащими галстуками, шляпы и блестящие туфли. Итальянки и женщины Ближнего Востока оделись в странные широкие длинные платья ярких цветов, такие же странные шляпы, а другие — в разноцветных платках. Все напряжены, встревожены и чего-то боятся.

И тут к нам подошёл катер, который привёз к нам американское начальство в количестве восьми человек, которые долгое время возились с пассажирами — американскими гражданами и пассажирами первого и второго класса. Наконец подошла наша очередь — иммигрантов третьего класса. Около 12 утра нас начали вызывать индивидуально — мужчин и женщин отдельно, тех кто ехал третьим классом. Всем приказали снять шапки, куртки, завернуть рукава рубашек. Другим велели снять даже рубашки. Вот так нас осмотрели американские врачи. Слава Богу! Ребекка, Тайбеле и я прошли проверку.

Когда процедура была завершена, наш корабль пристал, и мы подошли к берегу к большому зданию. Здесь высадили американских граждан и пассажиров первого и второго класса, против которых американские иммиграционные чиновники ничего не имели. После этого мы, пролетарии, начали сходить с корабля с сумками на плечах и в руках. Сотрудники таможни проверили наш багаж, и когда закончили, мы получили приказ сесть на судно, которое должно будет доставить нас на остров Эллис. Мы были такими усталыми и голодными, что нам было даже трудно двигаться, нести сумки. И всё, что нам говорили, мы выполняли с большим трудом. А судно было настолько забито, что приткнуться было негде. Оно двинулось с места и сворачивало в разные стороны на мелких местах. Проезжаем красивые большие здания, окружённые травой, цветами и деревьями. Минуем статую Свободы. Но нам она не нравится. Она холодна, с напряжённым выражением лица. И вот наше судно остановилось. Нам сказали выйти с сумками, и мы вошли в большое красивое здание, где нас усадили на длинные деревянные скамейки. Но долго расслабляться нам не дали: нас группами повели к врачам, к которым нам пришлось явиться обнажёнными: теперь они нас вполне серьёзно проверили, осмотрели, выдали удостоверения и отвели в большую комнату со сценой и галереей. Внизу было 12 очень длинных скамей и в конце скамеек с обеих сторон стояли столы, а за каждым столом сидели несколько сотрудников иммиграционного департамента, которым предстояло допросить каждого, провести следствие и решить, можно ли разрешить ему въезд в Америку.

Дошло до меня. Я подошёл к своему столу. Чиновник взял мой паспорт и начал задавать мне вопросы. Как меня зовут, откуда я, сколько мне лет, моя профессия, умею ли я читать и писать, есть ли у меня здесь родственники, к которым я приехал в Америку, расспрашивал о моей жене и ребёнке и задавал ещё всякие разные вопросы и, наконец спросил, есть ли у меня деньги. Я ему ответил, что нет. Он очень рассердился и закричал:

— И так ты приехал сюда с женой и ребёнком?! Моим с ним отношениям это не помогло.

— Ты узнаешь, как второй раз приезжать в Америку без денег!

И он подозвал следующего.

Я понял, что меня задержали для специального расследования. Тем не менее мне разрешили послать телеграмму моим сёстрам в Нью-Йорк. И меня провели во вторую, ещё большую комнату. А мою жену и ребёнка — в другую комнату. Комната представляла собой большую казарму с кроватями друг над другом. Я просто успел приехать первым и до первого июля.

Ну, мои казармы были переполнены. Мне повезло, потому что я получил собственную кровать. Вся казарма была заполнена людьми с тюками и сумками. Этот инцидент, суматоха, плач расстроили меня.

На часах было уже около 6. А мы ничего не ели со вчерашнего дня. Работа продолжалась, приходили новые задержанные, все — со смертельным страхом в глазах. Когда я пришёл в себя и начал ориентироваться на новом месте, то увидел по обе стороны нашей комнаты ещё две комнаты, много меньше нашей, и обе они тоже были наполнены несчастными, на которых было страшно взглянуть. Начать с ними разговаривать — значит коснуться больной раны. Там слышен истерический плач, там отчаянная молитва Мадонне, там кто-то рвёт волосы, а там кто-то бьётся головой о стену. Даже спокойные ходят очень обеспокоенные, задумчивые и хмурые. Вот и «Кестель гарденс»[270] с новым названием «Остров Эллис». Это — Остров Слёз. Я испытал потрясение.

И тут я вспомнил, что сестры, на имя которой я отправил телеграмму, нет в Нью-Йорке, что она где-то на летних каникулах, и телеграмма до неё не дойдёт. Я хотел отправить ещё одну телеграмму своим родственникам, но мне не позволили. Я был вне себя, в крайнем отчаянии, и я не знал, что происходит с Ребеккой и моим ребёнком, как они себя чувствуют?

Часы пробили девять. Открылись две двери, и под строгой охраной нас провели в огромную столовую. На входе в столовую мы все были пересчитаны.

«Мы — арестанты», — мелькнуло у меня в голове.

В столовой раздался крик, началась суматоха. Сотрудники кричали на нас. В конце концов мы все сели. Столы накрыты белой бумагой, пища уже приготовлена. Еда продолжалась двадцать минут, после чего под строгим наблюдением и, снова пересчитав, нас длинными коридорами развели в разные стороны и на разные этажи, пока ни довели до нашей огромной спальни. Каждый из нас получил по листку папиросной бумаги — местного полотенца и куску мыла. При входе в спальню каждому из нас давали по две простыни. Должно быть, там стояло двести кроватей, поставленных одна на другую. Кровати были отделены друг от друга проволокой. Кроме того, двери и окна были с решётками. Как только нас туда привели, охрана ушла, заперев двери.

О, как о нас заботились!

На кроватях не было ни матрацев, ни подушек, а только три одеяла. В комнате было прохладно. Из одного одеяла мы сделали подушку, одно одеяло положили вместо матраса, а одним — накрывались. Но кто мог подумать о сне. Это никому не приходило в голову, как бы человек ни устал и через что бы ему ни пришлось пройти накануне. Ты лежишь всю ночь в кошмаре.

С нами евреи, поляки, французы, арабы, немцы, греки, итальянцы, испанцы, венгры. И создаются национальные группы. Мне кажется, что самая большая группа — евреи. И они рассказывают друг другу о поездке и, главным образом, о том, почему их задержали. Этого задержали врачи, так как выяснили, что его жена была не со всеми. Второго — из-за долга, третьего — потому что у его ребёнка была небольшая температура, четвёртого — потому что у него не было денег, чтобы предъявить.

От «жителей» я узнал, что в 7 утра — перекус, в час — полдник, и в 6 — ужин, а с 7 до 8 вечера каждый должен вернуться на своё место в своём бараке. Я также узнал, что задержанные иммигранты делятся на две категории. Те, у кого в документах есть красный пропуск, будут задержаны на короткий срок и им не придётся проходить повторную проверку, а у тех, у кого такого пропуска нет, дела серьёзнее и им придётся пройти «специальное дознание». Их могут отправить обратно. К сожалению, я оказался во второй категории. На сердце у меня стало ещё тяжелее.

Поздно, очень поздно, в первую ночь на острове Эллис я заснул и проснулся от диких криков, ударов и хлопков. Я тут же спрыгнул с кровати и побежал к остальным, чтобы узнать, что произошло.

«Ничего, — отвечают мне, — так нас будят». Из комнаты нас выпустили только через час, не выспавшихся. Никакого послабления, под присмотром охраны. Все мужчины и женщины здесь вместе. Велика была моя радость при виде Ребекки и Тайбеле. Ребекка рассказала мне, что Тайбеле ни за что не хотела вставать. Она упрашивала её: «Дай мне немного поспать».

Мы перекусили, а затем пошли в общую комнату. Некоторые захватили места для сидения на лавочках за столами, но большинству сидеть было негде. Сотрудник, еврей, рассказал мне, что он работает здесь уже двенадцать лет и впервые видит такой переполненный иммигрантский дом. Пустячок: пришло двенадцать кораблей и ещё не все разгружены. Некоторые корабли с иммигрантами до сих пор стоят на воде и ждут разрешения высадить иммигрантов. Они все боятся квоты. И вот в этой огромной комнате нам всем предстояло провести целый день. Воздух здесь с утра невыносимый, несмотря на то, что окна были открыты. Но свежему воздуху сюда не попасть, потому что все двери и окна заблокированы стенами близлежащих огромных зданий. Отсюда даже неба не видно.

Люди потеют, курят, кашляют и отплёвываются. Пол влажный и скользкий. Комната настолько забита людьми, что просто невозможно пошевелиться. Густой воздух наполнен суматохой, криками, истериками, плачем и стонами.

Приходят новые иммигранты. Становится всё теснее. Просто невозможно дышать. Люди тщетно ищут место, где можно было бы подышать воздухом. Доходит до того, что многим женщинам становится плохо, но они боятся об этом говорить и сидят как парализованные… Они поднимают себе настроение каплями валерианы. Есть дверь с решёткой, которая ведёт во двор — небольшой прямоугольный дворик с высокими стенами. Дверь слегка приоткрыта. Из неё поступает немного свежего воздуха. Возле двери четыре скамейки. На каждой скамейке могут разместиться четыре человека. Трогательно наблюдать картину, как женщины целыми днями сидят вместе на скамейках, не желая покидать это место ни на минуту.

Открывается дверь, и входит сотрудник с карточками в руках. Он располагается на скамейке и внезапно его окружают все. Становится тихо. Все ждут, когда их вызовут, назовут их имена. Сердца у всех колотятся от волнения, все в крайнем напряжении. Он называет имена счастливцев, которых ждут родные, чтобы забрать с Острова Слёз. Радость вызванных неописуема. Так становятся счастливыми люди, освободившиеся из ада.

После каждой названной фамилии сотрудник кричит: «Бери свою поклажу, давай побыстрее, пошевеливайся!»

Люди быстро собираются, прощаются, желают скорейшего освобождения оставшимся и становятся около двери, дожидаясь, пока её отопрут, откроют и их выпустят. Все спешат к освобождающимся, дают им адреса родственников и просят зайти к ним и попросить родственников сделать всё возможное, чтобы освободить их отсюда как можно скорее.

Не вызванные остаются разбитыми, разочарованными и часто раздаются новые рыдания, новый истерический крик. Они ещё больше, чем прежде, впадают в отчаяние и долго не могут прийти в себя. А потом суматоха начинается с новой силой. Опять крики, плач, ругань, проклятия. Кажется, вся комната наполняется диким воем, так что даже стены кричат, плачут. Смотришь на толпу, вид у всех ужасный, грустный, глубоко страдающий.

И тут заходит другой сотрудник с большой сумкой телеграмм и писем. Он садится за стол. Толпа устремляется к нему, его окружают. Каждый сгорает от нетерпения, есть ли для него что-нибудь с воли, может быть, он получит хорошие новости. Чиновник начинает вызывать и передавать письма и телеграммы. Почти все письма и телеграммы имеют одно и то же содержание: мы делаем всё возможное, чтобы вы освободились. Мы отправляем вам деньги. Мы ждём вас с нетерпением. Будьте спокойны — всё будет хорошо, и мы скоро увидимся.

Отправители писем и телеграмм совершенно не знают, не могут даже представить себе, какую радость и счастье они доставляют своим несчастным близким родственникам этими немногими словами.

Иммигрантов высаживают с нескольких кораблей и привозят к нам сотнями. Становится всё тесней и тесней. Дважды в день приходят врач с медсестрой. На вопрос врача «как вы себя чувствуете?» все отвечают: «здоров», и на моих губах невольно появляется улыбка. Я видел там многих иммигрантов, которым было так плохо, что у них не было сил даже сидеть на скамейках, которые поддерживали себя разными лекарствами, а как только приходил врач, сразу поднимались, бодрились из последних сил, вставали прямо, вытянувшись, как солдаты, и отвечали «здоров». Уже час дня. Чиновник растворил обе широкие двери, вошёл к нам и крикнул: «Обедать!» Снова пересчитанные и под надзором мы идём каким-то коридором. Замечаем надписи на некоторых дверях: «Для специального расследования», «Для свидетелей», «Душевая»… Входим в столовую. Из окна видно море. Воздух здесь довольно свежий. Мы не можем надышаться. Окна приоткрыты, и с моря дует свежий прохладный ветер. Ах, как же это хорошо!

Возле столов стоит много полицейских. Столы готовы. Мы, евреи, сидим за «еврейскими столами». Но за нашими столиками я почему-то вижу ещё египтянку, польку, двух итальянских девушек и сирийку. Они тут по ошибке, они тоже еврейки?

Мы с женой и ребёнком пробыли здесь два дня. Мы не получили ни письма, ни телеграммы. Подозрение, что наша телеграмма не дошла, крепло. Мы хотели послать вторую телеграмму на другой адрес, но нам не разрешили. Это значит, нам придётся дожидаться вызова. Это плохо. Так мы можем остаться здесь надолго, и кто может знать на сколько? И как мы можем сообщить своим родственникам, что мы здесь и что они должны приехать и забрать нас?! Мы пишем письма нашим друзьям и родственникам. Мы посылаем записки тем, кто освободился от ада, но ответа ниоткуда нет. Мы становимся всё более и более беспокойными. Ребекка чувствует себя всё хуже и хуже.

Нет худшей каторги, чем провести целый день на ногах, ходить в тесноте, выслушивать имена тех, кого вызывают на специальное расследование, а твоего имени не называют, или, когда называются имена тех, кто получил письма и телеграммы, а вы ничего не получили. Ты счастлив, когда ужин заканчивается и тебя отводят в спальню. Ты бросаешься на кровать и чувствуешь, что всё в тебе начинает отдыхать, отдыхать, отдыхать и приходить в себя.

Но кто может спать? Здесь собралась группа славян, которые тихо поют свои грустные песни. А там какие-то евреи распевают молитвы с такими плачущими мелодиями, что сердце разрывается на части. Два испанских юноши поют «Атикву», и песня надежды и освобождения на Острове Слёз звучит странно.

Так что суматоха там продолжалась до поздней ночи, и я никак не мог заснуть. Я даже слышал, как около трёх часов к нам входил чиновник, тихо проходил мимо всех коек, выходил и запирал дверь. А как только я всё же заснул, ворвались чиновники с диким криком и стуком и разбудили меня. И вот, измученного, обессилившего, не выспавшегося, меня снова погнали вниз. Тем не менее я был безумно рад — скоро увижу жену и ребёнка. Вчера им было так плохо. Как они себя чувствуют сегодня? Как они спали? Ребекка рассказала мне, что наверху ещё хуже, чем внизу. Постельное белье отсутствует. Удалось ли ей этой ночью уснуть с ребёнком на узкой кровати? Матраса не было. Она подложила под себя два одеяла и накрылась одним одеялом. В комнате шумно, женщины не спят всю ночь. Но ещё больше жаль малышку, которая упрашивала утром: «Мамочка, я ещё хочу поспать». Она и ребёнок сегодня чувствуют себя намного хуже, чем вчера. Она бы ожила, если бы могла здесь хоть на немного прилечь.

Я уже и сам совсем потерял мужество. Чем дальше, тем я всё больше и больше убеждаюсь, что нас отправят обратно.

И вот прибыл гость — Четвёртое июля. Сегодня выходной. Никаких писем, телеграмм. Департамент не работает. Иммигрантам не разрешают въезд, никому не разрешают выезд, сегодня никому не разрешают въезд или выезд с острова Эллис.

После обеда нас провели в комнату, где меня приговаривали к особому расследованию. Нас будут развлекать здесь в честь 4 июля. Наша группа села на скамейки. Напротив находится помост, на котором сидели высокопоставленные гости — господа и дамы. Все они как сыр в масле катаются. Нам пришлось долго ждать начала представления. Всё оно было нашими силами — силами иммигрантов. Девушка неплохо исполнила несколько классических произведений на фортепиано. Молодой человек сыграл на скрипке. Затем девушка исполнила несколько русских песен. Две еврейские девушки превосходно танцевали, и в конце танцевали и многие из «публики». В танцах приняли участие даже некоторые сотрудники и их жёны.

«Развлечение» продолжалось до ужина. Само собой разумеется, что всё это время мы находились под строгим наблюдением. Но начальство обращалось с нами в тот день гораздо благороднее, мягче, по-праздничному. Но настроение у иммигрантов было далеко не праздничным…

***

Прошло четыре дня. Уже прошли четыре ужасных дня и четыре ужасные ночи. Уже пятый день мы в заключении. Отсюда уже было отправлено столько писем и столько записок, а я до сих пор не получил ответа. Я уже потихоньку смирялся с мыслью, что нас отправят обратно в Италию. В любом случае мне придётся выяснять, что здесь происходит. Глупо, что причина моей задержки только вопрос денег. Так мучают людей только потому, что у них нет денег? Без сомнения, мои и Ребекки родственники знают, что мы здесь. Так почему же они не приехали и не забрали нас отсюда? Мои родственники, а также родственники Ребекки не бедны. У многих из них есть магазины, офисы, кабинеты. А здесь уже отпустили большую часть тех, кто приехал со мной, а нас до сих пор держат.

Рядом со мной сидит старушка с благородными аристократическими чертами лица, мать русско-еврейского литератора и близкая родственница еврейского критика. Она рассказывает мне, что ей пришлось пережить среди бездомных в России, сколько страха, страданий, переездов она пережила за более чем год войны, будучи изгнанной Николаем Николаевичем из Курляндии. Как она блуждала с эшелонами по всей России. «Здесь, на острове Эллис, ещё хорошо. — сказала она мне. — Есть что поесть, кровать поспать. Там было в тысячу раз хуже».

В тот день я получил два письма от тёти Ребекки и её отца. С первым письмом мы получили немного денег и сообщение, что сегодня нас заберут с корабля. Во втором письме мой тесть писал, что до сегодняшнего дня он не знал, что мы уже находимся на острове Эллис. Только сегодня утром из нашего письма из Италии стало известно, что мы собираемся в Америку. А чуть позже дети сказали ему, что мы уже на острове Эллис. Он сразу поехал за нами, но из-за четвёртого июля не смог об этом сообщить. А завтра за нами придёт его сын Юдель и заберёт нас. Эти два письма оживили нас. Мы немного успокоились. Тем не менее было невыносимо видеть, как страдают моя жена и ребёнок.

— Смотри, папа, — обращается ко мне моя пятилетняя Тайбеле, — всем выдали билеты на въезд в Америку, но не нам.

Нас вызвали после обеда. Берём сумки и уже стоим у двери и ждём. Нас ведут на собеседование. Здесь трое судей, пара переводчиков и женщина, которая записывает всё, что здесь происходит, кроме нас ещё двадцать иммигрантов ждут своей очереди.

Настала наша очередь. Мы подошли к столу. Мы приняли присягу. Потом начались вопросы. На каком корабле мы приехали, кто оплатил поездку, какие у нас здесь родственники, к кому мы едем, что я думаю здесь делать, какая у меня профессия, знаю ли я какую-нибудь, другую работу и так далее и так далее. В середине опроса, судьи начали что-то обсуждать. А через короткое время произошёл необыкновенный эпизод.

Переводчик задаёт мне вопрос на идиш.

— Знаете ли вы Ледера?

— Да, — отвечаю я ему, — он закончил политехникум в Ростове и женился на моей кузине.

— Вы знаете доктора Хисина?

— Да. Он мой двоюродный брат. Он, должно быть, гостит здесь в Америке.

— Нет, говорит он, — он уехал в Палестину несколько дней назад.

— Знали ли Вы в своём городе учителя Зейца?

— Конечно, он часто бывал у нас дома.

— Я его старший сын. И вас скоро отпустят, можете быть спокойны. И заходите к нам. У нас вы встретите многих своих местных знакомых.

Я поблагодарил его.

Они задали мне ещё несколько вопросов, сказали выйти в другую комнату и позвали моего зятя, брата Ребекки. Его надолго не задержали, и он подбежал к нам с пропусками в руке, сияя, поцеловал нас, схватил за руки, потащил, и теперь мы на судне отправимся в Нью-Йорк.