Никогда ещё в очередной поездке я не был в такой депрессии и таком плохом настроении, как тогда, когда уезжал из Израиля. Моё сердце разрывалось на части. Я чувствовал себя виноватым человеком, только хуже — преступником, как будто я совершил измену своему народу и своей стране… Я хотел примириться с самим собой, помириться со своей совестью, оправдать себя. Я прожил с женой и ребёнком целый год в крайней нужде. Не работал целыми месяцами и просто голодал, а когда уже работал, заработанного не хватало даже на аренду квартиры и наше питание. Пиастр в это время был для нас большими деньгами. Моё финансовое положение было безнадёжным. За свой идеал я мог голодать, терпеть лишения, но принуждать к этому жену и ребёнка я не имел права. Вынуждать мою жену и ребёнка даже во время дождей жить в дощатой конюшне. Но все эти мотивы не помогали и не оправдывали моего отъезда из Земли Израиля, которую я так любил и которую последние годы всё время мечтал сделать своим постоянным домом.

Ребекка пыталась меня подбодрить, утешить, но ей это плохо удавалось. Она тоже испытывала нечто похожее, но мы не хотели об этом говорить. Это ранило нас обоих, хотя её меньше, чем меня.

А для нашей малышки, Тайбеле, отъезд из страны и путешествие на корабле по морю оказалось исключительно приятным сюрпризом. Всё здесь, в новой обстановке, ей было очень интересно, и всеми своими новыми впечатлениями она делилась с нами. Другие дети тоже путешествовали, и она играла с ними и бегала с ними по палубе корабля. Её также интересовали общие трапезы со всеми в ресторане, море, волны, люди Востока, одетые в национальную одежду. И так прошло семь дней, и я постепенно успокоился. С нами возвращались и некоторые евреи, которые покинули страну, потому что не смогли там устроиться. Они тоже были расстроены тем, что покидают страну, но не так сильно, как мы. Они успокаивали себя тем, что как только кризис пройдёт, как только политическая ситуация улучшится и наступят лучшие времена, такие что можно будет вкладывать деньги, тогда они вернутся в Израиль. Но сейчас, когда они ничего не могут сделать с теми небольшими деньгами, которые они привезли с собой, никакого смысла находиться здесь нет. И они возвращались в Штаты или Канаду.

Я смотрю на тех, кто едет с нами. Белые путешествуют первым и вторым классом, очень редко третьим. Арабские эмигранты едут третьим классом и большая их часть — среди палубных пассажиров. У нас здесь представители всех арабских народов и племён. И какими бы красочными они ни были, все они в целом облачены в белое. На голове — белая ткань, белые штаны, белые туфли, другие в белой одежде, а поверх — жилет чёрного цвета. Ещё одни одеты в различные лохмотья, одно поверх другого, и подвязаны черными кожаными ремнями, а самые бедные одеты только в длинные рубашки, которые когда-то были белыми. С нами также путешествуют арабские женщины. На головах они носят преимущественно чёрные вещи, подобные платкам наших матерей, которые покрывают голову и большую часть тела, под платками — их очень длинные белые платья. Другие носят короткую одежду и ходят босиком. Но самое интересное, что их лица не закрыты. Я разговаривал со многими арабами, хотя нам не удавалось углубиться в беседу. Я понял, что большинство из них едет в Южную Америку: Бразилию, Аргентину, Венесуэлу и другие страны. Лишь небольшая часть направлялась в Соединённые Штаты. В основном те из них, кому родственники предоставили транспортные карты и наличные, чтобы они смогли добраться до берегов золотой Америки. И они счастливы. Полны надежд на более приятную и лучшую жизнь. Там, в новой стране, они устроятся как люди и будут вести совсем другую жизнь, без болезней, без голода, без лишений, без побоев и поборов, без эфенди[261]. Будут жить, как живут свободные люди. И разыгрывается восточное воображение: они разбогатеют, сами станут эфенди. Они показывают мне фотографии своих блестящих родственников там, в золотой стране, чтобы убедить меня, что там они все уже стали эфенди.

Для меня это тоже диво: вот, арабы самых разных племён и стран, отличающиеся цветом лица — от белого до чёрного. Волосы тоже разные, рыжие, светлые, чёрные как смоль. Однако в основном цвет волос чёрный. Типы также разные. Встречаются арабы, которых невозможно отличить от негров, есть много таких, которые выглядят как евреи, как евреи из Литвы, или Польши, как бы странно это ни звучало, а есть — похожие на настоящих европейцев.

Я сблизился с двумя девушками, одной из Ливана, а другой из Сирии, которые только что приехали в Соединённые Штаты Америки. Они уже немного говорили по-английски, и мне было легко с ними общаться. Начальное европейское образование они получили в учебных заведениях, которые открыли там европейцы. Та, что из Ливана была даже христианкой, и обе они считали себя выше всех остальных арабов. Они уже были одеты по-европейски и вели себя как европейцы со всеми европейскими манерами. Они рассказали мне о своей жизни, о своих заработках (обе работали в богатой английской компании) и гордились, что сами покрывают расходы на поездку в Америку, где у них есть близкие родственники, к которым они едут.

Наш корабль должен был отвезти нас в Египет, в Александрию. Там нам предстояло сесть на другой корабль, который доставит нас в Италию, в Неаполь, и мы с Ребеккой решили остаться в Александрии на несколько дней, чтобы получше узнать город. Так мы и сделали.