За год до этого в 1920 году, когда я был в Маньчжурии, в Вене состоялась конференция Всемирного рабочего союза[216], и на этой конференции наше движение раскололось на две части: большинство ушло с левыми поалей-сионистами, а меньшинство покинуло Всемирную конференцию и основало правую партию Поалей Цион. Мы, в Харбине, долгое время об этом не знали. Тем не менее инстинктивно, учитывая, что всё в мире так радикально изменилось под влиянием Первой мировой войны и Русской революции, и видя впереди марш социалистического сосуществования во всём мире, мы находившиеся в Харбине и на Дальнем Востоке, были если не чистокровные коммунисты, то левые социалисты, и сотрудничали с коммунистами, борясь в то же время за наши поалей-сионистские идеалы, и в качестве такового я приехал в Израиль.
Как только я приехал, я начал искать местное отделение нашей партии, своих израильских коллег и никого не нашёл. Про одного я знал, что он в Эрец-Исраэле. Это был Ревуцкий, но он тогда сидел в иерусалимской тюрьме за свою брошюру «От Бальфура до Сэмюэла». Я быстро узнал, что из моей партии почти никого не осталось. Незадолго до моего приезда состоялось собрание всех организаций Земли Израиля. А завершился сход шокирующим фиаско: почти все активные товарищи ушли к коммунистам. С нами остались лишь немногие, которые были настолько подавлены собранием, что у них не поднимались руки делать что-либо. Я долго думал над ситуацией и пришёл к выводу, что невозможно, чтобы наша партия не существовала в Земле Израиля, что наша партия должна быть основана заново.
Тем временем я часто заходил в партии Ахдут ха-Авода[217] и Ха-Поэль ха-Цаир[218]. Первая была социалистической и сильно национальной, вторая — архи-националистической, израильско-прогрессивной, народной. Конечно, они обе мне не нравились. Я помню свой первый визит в Ахдут ха-Авода. Секретарша из Тель-Авива, судя по всему киевлянка, видимо сбитая с толку моим первым обращением к ней на идише, спросила меня, почему я не говорю на иврите. Это произвело на меня ужасное впечатление. Я ознакомился с их литературой и различными изданиями, и они не оказали на меня никакого воздействия будучи похожими на публикации правых поалей-сионистов в Америке… Тем не менее меня очень интересовала Ахдут ха-Авода. Я прочитал все их публикации, познакомился с их разветвлённой местной деятельностью, и она мне очень понравилось; особенно она мне нравилась своей идеальной практической деятельностью, в которой вновь прибывшие еврейские рабочие очень сильно нуждались как, например, бюро по трудоустройству, медицинская помощь, кооперативы рабочих, народные кассы.
И как раз в это время у меня была странная гостья — жена известного в Америке социалиста-территориалиста и кооператора Джоша Секадера, который был моим близким другом в Нью-Йорке и Сан-Франциско, где он учился в университете Беркли[219]. Впервые я встретил его жену Сэди в Калифорнии. В 1917 году они покинули Америку и приехали в Россию, где они стали убеждёнными коммунистами, и только что созданный Первый Коминтерн[220] отправил их в Палестину и на Ближний Восток для агитационных и пропагандистских целей. Конечно, согласно позиции Коминтерна того времени, их позиция была проарабской, антиеврейской и резко антисионистской. В Земле Израиля они соединились с МПС[221] (местными коммунистами[222]), которые боролись за все позиции Коминтерна в Земле Израиля. Я считал это самым позорным актом, направленным против интересов еврейского народа и еврейского труда в мире, и был их ярым противником. Они приняли активное участие в первомайской демонстрации 1921 года. Но демонстрация с треском провалилась, и Секадер немедленно бежал из Израиля, а его жена была арестована. МПС потеряла всё своё руководство, и организация распалась. И она пришла ко мне прямо из тюрьмы в сопровождении двух вооружённых солдат и коммуниста, кажется, его фамилия была Розенберг, с предложением, чтобы я взял на себя руководство МПС. Солдаты не вошли в дом, а остались у моей двери, чтобы мы могли свободно поговорить. Её глупое и грубое предложение настолько меня расстроило, что я отругал её и велел покинуть мой дом.
Наконец произошло долгожданное событие: товарищ Ревуцкий был освобождён. Для меня это было большой радостью. Я тотчас узнал, где он живёт, и сразу поехал к нему. К моей огромной радости, он знал обо мне.
— Были ли вы советником еврейской общины Харбина в Маньчжурии и основателем дальневосточной партии Поалей Цион, — сразу спросил он меня, когда я ему представился.
— Да, — коротко ответил я ему. И наша дружба была скреплена. И я сразу взялся за дело создания здесь организации Поалей Цион.
— Это бессмысленно, — сказал я ему — что в Израиле, в стране нашей мечты, в стране, где мы начинаем строить еврейскую жизнь, в земле, на которую мы возлагаем наши самые большие надежды на освобождение, в стране, где мы стремимся создать свой еврейский центр, нет никакой партии Поалей Цион. На нас лежит долг, несмотря ни на какие наши жертвы, создать такую партию как можно скорее. Кроме того, мы должны иметь здесь центр для всех наших партий в изгнании. Все они нуждаются в своём центре в Земле Израиля.
Ему трудно было отвечать. Он знал всё это лучше меня, но группа наших коллег, перешедшая к коммунистам, настолько его расстроила, что он боялся начинать всё сначала.
Он рассказал мне о партийной конференции, состоявшейся незадолго до его ареста, о своих переживаниях на конференции, о своих душевных страданиях после конференции. Он открыто объяснил мне, что боится, что даже если мы создадим такую партию, она может подложить нам свинью. Кроме того, он сам голосовал за коммунистов и в своём поалей-сионизме хотел объединить свой коммунизм с сионизмом, любовь к новой России с его любовью к Земле Израиля, нашу программу «Земля Израиля» с программой Коминтерна. И это действительно был очень скользкой путь. Он сказал мне, что это похоже на нож с двумя острыми лезвиями. С ним никогда не можешь быть уверен.
Ситуация в нашем мировом движении действительно была катастрофической. Наше левое движение отклонялось всё левее и левее. Мы хотели быть в авангарде мировой революции, быть хорошими коммунистами, быть связанными с Коминтерном как таковым. Но Коминтерн потребовал от нас очень дорогую цену — отказаться от наших сионистских устремлений, потому что сионизм — это замаскированная помощь Англии, мировому империализму, и многие из нас были готовы сдаться Коминтерну, и поэтому мы называли их ликвидаторами (подразумевая ликвидаторами развития Эрец-Исраэля). И ликвидаторская болезнь сильно усилилась в партиях наших стран в Европе, Эрец-Исраэле и Америке и не позволяла нам начать нашу работу в Земле Израиля именно в тот самый момент, после Декларации Бальфура, когда от нас требовалась более напряжённая работа в Палестине. Из-за этого в Землю Израиля приехало слишком мало наших товарищей, мы не принимали участия в сионистских конгрессах, не занимались халуцианством, не собирали средства для Земли Израиля — мы полностью покинули эти области. Своим бездействием мы оставили всю палестинскую работу отколовшимся элементам, и они хозяйничали там так, как им диктовал их сепаратизм. Если бы мы тогда приняли бы самое непосредственное участие в работе, я считаю, что еврейско-арабские отношения выглядели бы совсем иначе и отношение еврейского поселения к нашему родному языку было бы совершенно иным. И нам, оказавшимся тогда в Земле Израиля, было очень больно.
Страх и отчаяние Ревуцкого слегка подействовали на меня. У меня после первого визита к нему сложилось впечатление, что он тоже хочет создать такую организацию, но считает необходимым немного подождать. И поэтому я очень часто приходил к нему, и чем больше я общался с ним, тем больше он мне нравился. И пришло к тому, что он тоже решил что-то с этим сделать. Он не видел такой партии, которую необходимо было бы создать сейчас. А что тогда — комитет пропаганды сионизма для оставшихся в стране поалей-сионистов. Я тоже был этому очень рад. И надо добавить, что когда он взялся за это, то занимался этим с любовью, самоотдачей и энергией. Он встретился со всеми, кто был ему нужен для этой цели, и вскоре было назначено первое заседание комитета. Встреча состоялась в адвокатском офисе «Шехт и Эфрати». Шехт находился тогда с очень важной миссией в Вене. Эфрати помогал нам в работе, а также предложил свой кабинет для наших встреч. Насколько я помню, на первую встречу пришли Ревуцкий, Эфрати, братья Кадмони, Лейзер Шерман, Якоб Фермен, Элиэзер Шерман, Ньюман, Хорн, ну ещё я и несколько других. Первое собрание постановило создать такой агитационный комитет, чтобы на следующих заседаниях обсудить новую ситуацию нынешней революционной эпохи. У нас было ещё несколько встреч, во время которых к нам пришло ещё больше товарищей, чтобы выразить солидарность с нами. Мы обсуждали текущий момент по отношению к нашей работе в Палестине, 21 условие[223] Коминтерна и другие вопросы. Часто приезжая к Ревуцкому, я знакомился с нашими коллегами из «провинции», из колоний. По моему мнению на шоссе, в горах, в колониях на болотах были очень интеллигентные рабочие, загорелые, внешне грубые, с мозолистыми руками, а некоторые даже одетые как арабы.
Комитет левых сионистов в Эрец-Исраэль. Справа налево стоя: Хорн, Мышковский, Ньюман. Сидят: Фермен, Ревуцкий и Элиэзер Шерман
Они были для меня просто откровением и заинтересовали меня в высшей степени. Я проводил с ними время и восхищался ими. Люди, издавна поселившиеся на Земле Израиля. Годы терпели голод, занимаясь всем, что было полезно для поселения, никогда не отказываясь от самого тяжёлого труда, работали при величайших опасностях и в самые страшные моменты. Никакая опасность для их жизни не могла помешать им выполнять свою работу и исполнять свои обязанности. Это были люди, герои, святые… и когда они рассказывали о своей жизни, опыте, ты не замечаешь никакого хвастовства, притворства, но они рассказывают, как надо работать, что им приходилось делать, и каждый раз рассказывают о своих друзьях не меньше, чем о себе. Наша литература ещё не дала им должной оценки. Придёт время и их оценят по достоинству и тогда, я считаю, они займут в нашей истории более высокое место (я имею в виду не только наших коллег, а всех рабочих идеалистов эпохи до декларации Бальфура, считая и билуйцев).
Наш комитет начал работать, и как всегда бывает в таких случаях с еврейскими пролетарскими партиями, у нас не было материальных средств для начала работы. Никакой помощи от страны мы не ждали — почти весь наш народ столкнулся с большими трудностями и жил впроголодь. Мы решили обратиться за границу. Сначала я написал письмо в Харбин своим коллегам с просьбой выслать нам деньги. Ревуцкий тоже везде написал. Мы также связались с Америкой и другими странами. Из всех этих мест мы получили очень неприятные новости. Островский[224] из Нью-Йорка резко жаловался, что новоявленные коммунисты в партии не позволяют нам работать в чистом поалей-сионистском духе. То же самое мы получили и из других стран европейского континента. Но с моей территории, из Маньчжурии, мы получили большую сумму денег с чудесным письмом и с обещанием вскоре снова прислать деньги. На эти деньги Ревуцкий согласился издавать на иврите наш журнал «Хитахадут» («Объединение», «Союз») в большом формате на 16 страницах.
К первому мая мы подготовили воззвания на идише и иврите. Я отнёс письменный текст в идишскую типографию по дороге в Яффу. Типография пообещала мне закончить её за три-четыре дня до первого мая. В назначенное время я пришёл в типографию за воззваниями — и только тогда к своему великому разочарованию узнал, что вчера их конфисковал начальник полиции Тель-Авива. Меня это так расстроило, что я решил пойти к нему, потребовать ордер на арест и спросить, какое именно право он имел их арестовывать. Это было утром около восьми. Когда я пришёл, он ещё спал, и меня попросили немного подождать. Я ждал, наверное, полчаса. Меня позвали к нему в кабинет. Я вошёл, представился руководителем группы Поалей Цион и как таковой, спросил, кто подписал орден на арест воззваний, которые он конфисковал. Хотелось бы знать, по какому праву он это сделал. Он объяснил мне, что сделал это во имя «мира в стране». Евреи уже дорого заплатили за празднование Первого мая, и он не хочет, чтобы это повторилось и в этом году.
На это я ему объяснил, что мы призываем не на уличную демонстрацию, а на митинг в помещении и что мы несём полную ответственность за митинг… Кроме того, в Англии каждое первое мая проходят публичные выступления в «Гайд-парке», также проводятся демонстрации, и в Англии это разрешено, и полиция должна следить за тем, чтобы не возникало беспорядков, и вот он приходит — представитель полиции, мешает нашей работе и арестовывает воззвания. У него нет права так поступать. На это он ответил, что Палестина — это не Англия. То, что разрешено там, нельзя делать здесь, где неспокойно, и где в любой момент можно ожидать беспорядков, и на этом основании он арестовал воззвания, но после первого мая он мне их вернёт. Меня рассмешил этот ответ. Зачем они нам после первого мая, ведь они призывают на день первого мая?
А начальником полиции был мой соотечественник из Минска — Гинзбург.
Конечным результатом стало то, что праздник Первое мая был нам запрещён. Не суждено мне было отпраздновать великий праздник трудящихся Первое мая в Земле Израиля.
Наша пропагандистская группа продолжала приобретать всё больше и больше членов и сочувствующих. Они были у нас во всех городах и в большом количестве колоний. Наша пропаганда принесла гораздо больше ясности нам самим и прояснила наше отношение к новой политической ситуации в мире, к нашим еврейским требованиям в настоящий момент и к работе, которую мы теперь должны выполнить.
И здесь надо отдать должное моему любимому другу Ревуцкому. Он привнёс больше ясности в дискуссии, больше понимания, лучшую ориентацию в запутанной политической ситуации в мире и в наших израильских требованиях. Кроме того, как бы странно это ни звучало, он ни перед чем не останавливался, когда дело касалось интересов наших левых поалей-сионистских идей. Он даже имел обыкновения сам бегать, созывая членов нашей группы на митинги, не считая расходов, ездил по колониям и городам, куда его приглашали проводить лекции в духе наших идей. Особенно он помогал нам, когда мы издавали наш журнал или, когда нам нужно было что-то напечатать. Когда мы издали первый номер журнала «Хитахадут», мы планировали также издавать еврейский журнал «Дос Ланд» («Страна»). Но мы так этого и не сделали. Вскоре я уехал в Америку, затем Ревуцкий уехал в Европу, и наша пропаганда левого поалей-сионизма в Израиле прекратилась, пока через некоторое время не прибыли наши новые евреи из России и Польши. Так началась новая история поалей-сионизма на Земле Израиля.