Недолго я писал деловые письма — всего несколько недель. И мне пришлось искать другую работу. О работе в поле я даже подумать не мог. Прежде всего, здесь были тысячи кандидатов из предыдущих и вновь прибывших халуцим, которым была оказана великая милость. Их держали, обещая, что их отправят на работу в колонии или что скоро создадут новую трудовую колонию и отправят их туда, а они тем временем оказались без дела и без пользы, ночуя на общинных кроватях и питаясь с общинного стола, что для молодых энергичных халуцим было хуже смерти, во-вторых, в свои 43 года я оказался не подходящим для такой работы. Я обратился к своему другу, инженеру Берману, который сразу назначил меня охранником в строящихся им кварталах. В то время это была опасная работа. Это происходило вскоре после нападения арабов. Население разделилось на два враждебных лагеря, арабы стремились ещё больше повредить еврейским стройкам. И время от времени происходили инциденты. Берман спросил меня, хочу ли я всю ночь охранять инвентарь и получать двадцать пять пиастров. Неделю назад я набрал два фунта, у меня были крепкие нервы, и я не боялся посмотреть, чем это обернётся. Охранять пришлось с шести вечера до утра. Моя первая точка охраны была на границе между Тель-Авивом и Яффой, прямо на дороге. Здесь было построено десять — пятнадцать домов. Всё было завалено мешками, известью, кирпичами, камнями, кистями, железом, досками, и всю ночь я едва смел отвести от всего этого взгляд. И ночи продолжались, как еврейское изгнание. Напротив меня через дорогу находилось арабское кафе. Оно было открыто почти всю ночь, и посетители были арабами самого низкого сорта. Мне пришлось охранять не только имущество своего хозяина, но и всю ночь присматривать за кафе. Тем не менее четыре месяца я охранял это место без каких-либо происшествий. Я только однажды напугался там, но всё прошло гладко. Около трёх ночи подъехали шестеро арабов и остановились возле моего места. Вышли из экипажа, и все уставились на меня. Они стояли, может быть, минут пятнадцать, но не более двадцати минут, и эти двадцать минут тянулись как вечность. Я не выдержал этого и решил пойти против них. В кармане у меня был револьвер. Я не знал, было ли у них какое-либо оружие. Я сунул руку в карман и пошёл в их сторону. Мы сердито посмотрели друг на друга. Они что-то сказали друг другу, сели на заднее сиденье экипажа и быстро исчезли. Через час пришёл еврей-полицейский и как обычно спросил на иврите: «Что слышно? Всё спокойно?» Я рассказал ему о шести арабах. Он рассмеялся, попрощался обычным «шолом» и отправился дальше.
Дома были закончены, и мне предоставили новое место для охраны. На этот раз на главной улице — на Алленби. Моя компания застраивала новый участок в конце улицы. Для меня там было уже гораздо уютнее, да и к тому же у меня там часто бывали гости, которые приходили скоротать со мной время, чтобы ночи не тянулись так долго. Я никогда не забуду миссис Леви, которая жила рядом с местом, где я работал. Она часто приходила ко мне на рабочее место с хорошими вещами из дома и просила меня рассказать ей о своих путешествиях. Сама она была очень интеллигентной еврейкой из Германии. Всегда корпела над научными книгами. В прежние годы, ещё находясь в Германии, она написала две серьёзные книги под своей девичьей фамилией — Штрассе. Одна книга о воспитании детей и одна — о русских женщинах в российском революционном движении. Не могу отрицать, что я получал огромное удовольствие от её визитов. Она была необычайно интересной личностью. Она была замужем за инженером-архитектором Леви, работавшим в еврейско-немецкой строительной компании. И он был очень трудолюбивым человеком. Часто я видел, как целыми ночами в его кабинете горел свет, а он сидит за бумагами, работая над своими планами.
В те месяцы между евреями и арабами существовало почти джентльменское соглашение, что люди не должны заходить по ночам на чужую территорию. Евреи не были в безопасности ночью в Яффе, так же как арабы не были в безопасности ночью в Тель-Авиве. И однажды я сижу с ней и рассказываю ей истории о времени, проведённом во Владивостоке. Внезапно я слышу свист с берега моря. Прерываюсь и бегу туда. Когда я был уже возле моря, я услышал второй свисток и сквозь светлую ночь увидел три фигуры на песчаной косе. Я подбежал к ним и передо мной предстала странная картина. Мой сосед-охранник Ицхак, из кавказских евреев, стоит с револьвером напротив двух арабов, стоящих перед ним с поднятыми руками в страхе смерти. Он попросил меня обыскать их, и у одного из них я нашёл револьвер. Я забрал оружие и думал, что на этом инцидент будет исчерпан. Но этого не произошло. Он говорит мне, что их следует убрать и закопать здесь, в песках. Я энергично протестую и, чтобы ещё больше усилить свой протест, говорю ему, что если он это сделает, то я донесу на него как свидетель. Пока мы так сражались, мы вдруг заметили, что из палаток на песке недалеко от моря выбежало множество евреев. Они услышали свист и из кроватей побежали прямо на пляж. А арабы так и стояли с поднятыми руками. Вскоре прибыла еврейская полиция, арестовала их и отвезла в Яффу. А мы, двое охранников разошлись по своим местам.
На следующую ночь, около трёх часов, он пришёл ко мне и стал спорить со мной: почему мы не убрали двух арабов, которые имели наглость гулять посреди ночи по еврейским пескам Тель-Авива? Он убеждал, что у них были плохие намерения, ведь «почему один из них носил в кармане револьвер?!»
Я, со своей стороны, объяснял ему, что убийство кого-либо — это величайшее преступление, тем более, что он не поймал их с поличным, а мы, евреи, не должны быть теми, кто убивает арабов. В-третьих, если мы примем на вооружение тактику убийств, мы проиграем, потому что нас ничтожное меньшинство в стране. При такой тактике нас могут перерезать, как телят на бойне.
Но он ни в чём не согласился со мной. По его мнению, нам необходимо убить всех арабов, препятствующих покорению страны. Само собой разумеется, что нам не удалось убедить друг друга в правильности наших мнений.
А однажды у меня самого был подобный случай. Я уже жил в Яффе, а работал в Тель-Авиве. Евреи и арабы по-прежнему не пришли к согласию. Вечером был у Ревуцкого[215], с которым провёл несколько часов. В одиннадцать часов мне пришлось идти домой. Ревуцкий не отпускал меня в такой поздний час в Яффу — слишком опасно. Я посчитал, что мне пора идти. Я не мог бросить Ребекку с ребёнком в Яффе. Кроме того, Ребекка стала бы очень переживать, если бы я не пришёл. Ревуцкий меня немного проводил, показал менее опасный путь. Мы попрощались, и я отправился в Яффу. Я знал, что мне нужно быть очень осторожным возле арабской столовой в начале Яффы. Не дойдя даже до столовой, я встретил двух высоких арабов, которые заговорили со мной, видимо прося папироску. Я инстинктивно вытащил из кармана револьвер и начал кричать на них по-английски. Это произвело на них сильное впечатление, и они отошли. Около столовой я был осторожен и всё время смотрел назад. Они трусы: всегда нападают сзади и неожиданно.
Дома я Ребекке ничего об этом не рассказал, сразу разделся и лёг спать. Но я долго не мог заснуть, очень нервничал…
И действительно, через несколько дней я был в Яффе, мне нужно было что-то объяснять полиции. Побывал там, позаботился о том, что мне было нужно, и отправился в Тель-Авив. Внезапно я увидел большую беготню. Потом я заметил, что все бегущие — арабы. Я также увидел, что арабские магазины закрываются. Люди мчатся верхом на лошадях, на ослах, в каретах, в бричках. Я хотел узнать, что случилось, просто подойди спросить, но все бегут. Я подошёл к полицейскому и спросил его, что случилось, он мне ответил, что араб первым убил в Яффе еврея-сапожника. Все боятся погрома: и арабы, и евреи. И странно: я побежал и продолжил путь в Тель-Авив. Уже у ворот Тель-Авива я увидел массу евреев, стоящих со стороны Тель-Авива, и массу арабов со стороны Яффы. Само собой разумеется, что я встал на стороне евреев. Так мы стояли лицом друг к другу в крайне напряжённой ситуации более часа. Арабская сторона начала оставлять свои позиции и, когда арабы ушли, евреи также начали покидать ворота и возвращаться в Тель-Авив.