И вот наш поезд приближается к Тель-Авиву. Тель-Авив для нас — особое слово: первый еврейский город в мире, построенный руками евреев, и город расположен в Земле Израиля. И Тель-Авив становится для нас символом новой земли. Это не город нашей прежней независимой жизни тысячи лет назад, а город, построенный за последние несколько лет — результат нашей новой работы. И как символ он нами всё более любим, дорог и уважаем.

А когда поезд остановился, нас снова постигло небольшое разочарование: станции снова нет. Вместо этого три деревянные стенки с крышкой сверху. На одной стене надпись: «Тель-Авив».

Нам сказали, что сейчас в Тель-Авиве для такой большой группы почти нет места. После нападения почти все евреи покинули Яффу и поселились в Тель-Авиве, поэтому Тель-Авив так перенаселён. К тому же в гостиницах нет свободных мест, поэтому нам посоветовали даже не искать номера, потому что это будет напрасной работой. Нам лучше пойти в бараки для иммигрантов.

И мы отправились туда. Смотрителем казарм для иммигрантов был некто Касап, который нас хорошо принял и предоставил всем койки. Он дал мне, моей жене и ребёнку какую-то палатку с кроватями. Там было ужасно жарко и неуютно, и мы вынесли кровати во двор и спали под открытым небом.

Утром, умываясь, я узнал, что в некоторых домиках иммигрантского поселения находятся раненые в результате нападения арабов на евреев первого мая. Я сразу пошёл к раненым. Медсестра разрешила мне поговорить с некоторыми. Точно не помню, сколько там было раненых, но в любом случае не более десяти молодых людей. В городской больнице для них уже не было мест, и город поместил их сюда как легкораненых. Они произвели на меня чудесное впечатление. В разговоре никто не хотел изобразить себя героем, каковым он на самом деле и являлся. Арабы без всякой причины нападали на евреев с ножами и железяками. А им пришлось защищать еврейские жизни, еврейское добро и еврейскую собственность. Ещё больше, чем они мне понравилась больничная сестра в цветном платье, которая неустанно заботилась о них. Она была кухаркой, нянечкой, медсестрой и бодрствующим врачом. Ей некогда было спать, и она была переутомлена. Когда я спросил у смотрителя Касапа, кто эта замечательная девушка, он ответил, что это племянница Шерешевского, известного табачного фабриканта из Гродно. «Никто кроме нас — евреев — подумал я, — не смог бы произвести на свет таких идеальных дочерей».

Около 9 часов мы все пошли поесть в иммигрантский ресторан, где мы хорошо перекусили, но вместо компота нам дали — хинин.

Так, мы провели три дня, спали под открытым небом и питались три раза в день в ресторанах общины, заканчивая каждый приём пищи хинином.

И действительно я не мог поступить иначе: в середине поездки я потратил все деньги, которые у меня были. С первого дня мной очень заинтересовался мой хороший друг из Харбина, бывший, так же как и я, членом совета харбинской общины, Пиня Щеглов, который уже год прожил в Израиле и был сотрудником единственной на тот момент еврейской газеты «Гаарец»[210], и он сразу устроил меня на скромную должность в небольшой фирме писать письма на английском языке. Он также подыскал мне квартиру в Йеменском квартале, и в самом деле у йеменца с именем Моше (Моисей). Квартира состояла из одной комнаты с кухней.

Для нас тогда это было слишком роскошно. Мы привели в квартиру ещё жильца — нашего попутчика Аарона Каца и его жену. Я имею в виду, что нам пришлось спать в этой комнате впятером. Но по сравнению с домом иммигрантов это был рай.

Первые дни я почти всё время проводил на улице. Я не мог насытиться Тель-Авивом. Всего в Тель-Авиве проживало, вероятно, от трёх до четырёх тысяч евреев. Улиц было ещё очень мало — может быть, с десяток. Тем не менее всё меня привлекало и всё производило на меня редкое хорошее впечатление. Улицы широкие, чистые, светлые. У домов красивые стены в различных стилях: восточном, американском, европейском. Каждый дом окружён балконами, имеет большие широкие окна. На всех улицах — тротуары. По бокам тротуаров растут ряды высоких красивых восточных деревьев. У каждой улицы есть название, и на каждом углу улицы — табличка с названием улицы и названия истинно еврейские: Герцля, Иегуды Галеви[211]… В центре тогдашнего Тель-Авива располагалась знаменитая гимназия[212] Герцля — прекраснейшее и самое историческое здание из первых зданий Тель-Авива, вокруг которого начали строиться другие дома и прокладываться улицы. На Алленби-стрит[213] было ещё немного домов, но эти дома были самыми красивыми и роскошными в городе. Уже тогда было видно, что она стремится стать самой красивой, самой богатой и самой длинной в Тель-Авиве. Он имел тенденцию распространяться к морю, и в различных местах долины богатые евреи из Америки, Африки, Канады построили великолепные дома. Странно: Тель-Авив расположен на песках Средиземного моря. Песок был очень высоким и глубоким. Тем не менее еврейский гений построил там город, похожий на город-сад. Повсюду парки, сады, цветы и деревья. Как такое возможно? Евреи в своей великой любви к своей стране превратили фантазию в реальность…

И какой чисто еврейский город! Название города чисто еврейское. Всё население — евреи, из евреев со всего мира: ашкеназы, сефарды, франки, йеменцы. На улицах можно услышать самые разнообразные языки еврейского гетто, однако молодёжь говорит на иврите. Халуцим и лучшие жители города также говорят на иврите. На всех магазинах есть надписи на иврите, полицейские — евреи и говорят на хорошем иврите. Во всех правительственных и городских учреждениях надписи сделаны на иврите, и к приходящим обращаются на этом языке. А сами евреи здесь чувствуют себя не только евреями, скинувшими с себя одежду изгнания, но и евреями, которые могут во весь голос сказать — это мой город, это моя страна, я здесь полноправный гражданин, кроме того, я законодатель в городе, тот кто наводит и хранит порядок. Единственный еврейский город в мире, Тель-Авив, начался с еврейской гимназии и не счёл нужным беспокоиться о завершении. Это гордость тель-авивцев и евреев всего мира. Прогуливаясь по Тель-Авиву, я встречаю хедеры, Талмуд-торы, школы, читальные залы, библиотеки, детские сады, гимназию, киоски с еврейскими газетами и периодическими изданиями со всего мира. На аллеях, на площадях стоят скамейки, на которых сидят евреи. Люди спорят, люди обсуждают различные вопросы, люди комментируют последние важные новости. «Вот так, — подумал я, — должен выглядеть еврейский город в Земле Израиля! Такими и должны быть поселения еврейского государства!»

Правда, мне не понравились еврейские лавочники и хозяева еврейских магазинов в Тель-Авиве. Они перевезли свои лавки со всякой всячиной из стран изгнания, даже перенесли искусство продажи, но мне абсолютно не нравится, что наш идиш не только принижается, но и вовсе преследуется. Они агитируют против него, смеются над ним, унижают его и называют его жаргоном, языком изгнания. Не нравится нам и Йеменский район с убогими халупами, многие из которых заколочены. Этот район паразитирует на великолепном городе. (Тогда я ещё не мог предвидеть, что йеменцы будут много и тяжело работать и на сэкономленные деньги, а может и на немного одолженных денег, строить свои дома, разводить небольшие сады и парки и благоустраивать, украшать свой район, чтобы он стал похож на ашкеназские районы).

В моё время Тель-Авив продолжал расти и расширяться. Были даже построены новые территории по обе стороны улицы Алленби, у Яффских ворот, возле железнодорожных путей и у моря. На основных улицах было построено много новых домов. Уже тогда было видно, что Тель-Авив становится большим городом, крупным еврейским центром, и на стройке было занято большое количество рабочих. Исключительно сильное впечатление произвело на меня, когда во время одной из экскурсий по Тель-Авиву я увидел группу евреев, строящих себе дома и хозяйственные постройки, около двадцати домов. Евреи — типичные работяги. Они купили у города участок земли, чтобы построить себе отдельный квартал. Я разговаривал с ними. Это евреи из маленьких польских городков, которые приехали сюда со своими жёнами и детьми. Дома они были плотниками, каменщиками, стекольщиками. Провели в Израиле уже почти два года. До поры до времени они получали неплохую прибыль, собирали пиастр[214] за пиастром и, когда организовали свою фирму, оказалось, что у них набралось достаточно денег, чтобы построить себе небольшие домики и помещения для животных. Их план заключался в том, что они должны продолжать работу по строительству домов, а их женщины и дети старшего возраста должны заняться молочным животноводством. Кроме того, они уже купили несколько животных, а их женщины и дети стали пастухами, доярками и продавцами молока. Интересно, что они не были сионистами, не читали дома никакой сионистской литературы, вообще не интересовались идеями и не знали, что это значит. Простые работяги-евреи. Когда я спросил их, довольны ли они своей новой жизнью, они ответили, что уехали из Польши, потому что им там нечего было делать. Они там голодали, а теперь уже немного поработали и, слава богу за это, живут с надеждой, что дела поправятся. Они уже совсем не жалеют, что покинули антисемитскую Польшу…

Их молодёжь тоже немного акклиматизировалась, подросла, общается с халуцим и проявляет интерес к строительным работам…

Странно: за время своих путешествий я уже посетил столько земель в Израиле. Говорю немного на иврите, побывал в стольких городах и во всех этих городах я чувствовал себя чужим, должен был вести себя с преувеличенным благородством. Боялся говорить громко, не осмеливался сделать лишний шаг. Страна, город, улицы, люди, язык — всё было мне чуждо, непонятно. И конечно, я чувствовал себя там в высшей степени бездомным. А здесь, как только я приехал в Тель-Авив, я впервые понял, что я здесь не в чужом городе, а в своём городе, не в чужой стране, а в своей стране. Впервые я почувствовал себя как дома, после долгих скитаний я вернулся домой. А для еврея это исключительно хорошее чувство. Мне стало тепло, я вырос, как еврей в собственных глазах, я стал горделивее. По крайней мере, умом евреи знали, что земля Израиля ещё не наша, что впереди ещё много лет, полных труда, боли, страданий, душевных переживаний, крови и слёз, пока мы не сможем с полным правом сказать, что Земля Израиля принадлежит нам. Но чувством и вновь обретённой психологией ты знаешь, что Земля Израиля — это наша страна, что города, села, посёлки, реки, горы, озера, крепости и всё вокруг — наше. Этого ощущение становится ещё сильнее, после того как проведёшь в Тель-Авиве больше времени.

Всё в стране нас интересует в высшей степени. Евреи покупают животных, евреи строят дома, евреи сажают сады, из ссылки приезжают новые группы евреев, колония процветает и строится новая колония, на земле столько-то и столько-то молодых фермеров, открылась новая фабрика — огромная радость в поселении. Наоборот, еврей потерпел неудачу в своих экспериментах, евреев в стране мало, положение в колонии катастрофическое, правительство мешает еврейской работе, закрылся завод — всё это вызывает глубокое сострадание в еврейской общине.

Я гуляю по Тель-Авиву и чувствую, что этот город для меня такой же дом, как и город, в котором я родился. Мне кажется, что я здесь уже бывал и всё мне знакомо.

Я также интересуюсь городскими новостями. Прокладывают новую улицу — я иду смотреть, строят новые дома — я сам должен видеть, как они растут в высоту, строится новый квартал — мне нужно каждый день сходить посмотреть, как идут работы. Местную прачечную открыл американский еврей, я стираю в новой «лондри» («laundry», прачечная), и хозяин очень доволен: тоже американец — земляк.

На третий день моего пребывания в Тель-Авиве я пошёл смотреть рекомендованную мне квартиру в Йеменском районе. Я забираюсь глубоко в пески и не знаю, как спросить людей о моём будущим хозяине Моше, йеменце. Я устал, вспотел, бельё на мне мокрое — хоть отжимай. Ко мне подходит серьёзный еврей с добродушной улыбкой, смотрит на меня, здоровается –замолкает, смотрит ещё раз, и лицо его вдруг озаряется?

— Мышковский, как ты сюда попал? Ты давно здесь?

Я узнал его только по голосу.

— Сеницкий! — кричу я радостно.

Кто бы мог подумать, что однажды мы встретимся в Земле Израиля…

Мы много лет были хорошими друзьями в Варшаве, где он работал в чайной компании Высоцкого. Сам он родом из Барановичей и был очень бойким молодым человеком, очень любившим книги.

Я рассказываю ему о своём приезде. Он рассказывает мне о своих странствиях во время революции и о своём прибытии сюда. У него здесь продуктовый магазин. У него есть жена с двумя детьми. Я также хорошо знаю его жену — дочь Майера-почтальона из Варшавы.

Внезапно он кричит в сторону красивого белого дома напротив: «Берман, Берман, посмотри, какой у нас гость». Я также хорошо знал Бермана по Варшаве, где он учился в Политехническом институте. Он тоже из Барановичей. Был очень умным, рассуждал очень логично. А здесь он является инженером-архитектором французской строительной компании «Абуна» («Строительство», «Бобр») — составляет планы домов, усадеб, районов и осуществляет их с помощью рабочих. Берман выбежал из дома и, узнав меня, тут же бросился мне на шею, и мы сердечно поцеловались. Пригласил меня к себе домой. Мы зашли. Я нашёл там шестерых ребят — его земляков, рабочих. Один пьёт чай, один ест хлеб с мёдом, третий читает письмо из Барановичей, и все слушают. Берман знакомит меня со своей красивой умной женой, показывает двух своих детей. Дверь открывается, входит гость, и я сразу его узнаю — Шлёмович, учитель из Барановичей, личность легендарная. Некоторое время у него был книжный бизнес в Бронзвиле, весьма неплохой. Внезапно у него в голове что-то повернулось, и он оставил свой бизнес, свою жену и своих близких. Стал жить один в комнате, едва перебивался, неофиту едва хватало, и уехал в Израиль, где стал затворником и сам готовил себе вегетарианскую еду. Но он счастлив. Здесь, в стране, он встретил многих своих бывших студентов и — почти все они — рабочие, зарабатывающие на кошерный хлеб. А Берман тоже бывший студент и часто сюда заходит. Миссис Берман подала на стол. Я забыл своего каменщика Сеницкого с его Кремлём, Шлёмовича с его «Мастерской», Бермана с его планами и халуцим-барановичан с их полезным созидательным трудом. Люди едят, люди пьют, люди рассказывают о жизни Израиля. После нашей трапезы все пошли посмотреть мою квартиру, которую я хотел снять, договорились с йеменцем, сколько я должен платить в месяц, и он поставил мне условие — я не должен нарушать субботу открыто. Я ответил, что согласен на это при условии, что он не будет приходить ко мне в субботу. Я заплатил ему за первый месяц, и дело было сделано. И ребята из Барановичей были очень рады, что я снял квартиру возле их «Центрального Комитета» — дома инженера Бермана… и в тот же день мы с Кацами переехали туда. Нельзя сказать, что нам было комфортно спать впятером в одной комнате, но, учитывая обстоятельства, следовало радоваться.

Так я стал жителем Тель-Авива, гражданином Израиля.