Мы путешествуем к экватору и чувствуем это. Наш корабль идёт на юг, и с каждым днём становится всё жарче и жарче. Солнце палит нещадно и даже ночью жарко, удушливо, хоть и дует влажный ветерок. Рассветы и закаты необычайно красивы. Всё море ярко светится всеми цветами радуги, а волны играют отражёнными красками, образуя прекрасный мир. А внизу в море целый день можно видеть самых разнообразных рыб, которые плывут за нами, гоняются за нами и ловят всё, что мы им бросаем. Мне показывают: это акулы, это дельфины, а это… кто знает, как их всех называют? Ещё красивее летучие рыбы, которые как попало выпрыгивают из моря. Они летают довольно высоко и падают обратно в воду. И их можно видеть в небе каждую секунду, то на этой стороне, то на другой. Можно часами стоять, рассматривая рыб с величайшим интересом, и нам трудно оторвать от них взгляд.

Какой морской простор! Ничто не мешает вашему взгляду до самого горизонта. Ни гор, ни лесов, ни преград. Горизонт открывается нам со всех сторон и не так уж и далёк… Человек может проехать по морю, но он им совершенно не управляет. Он не строит на нём городов, домов или фабрик. Вокруг дикая природа. Совсем не подражательная, не искусственная и поэтому такая красота, такое богатство — настоящее искусство природы.

Ночью море освещается фосфоресцирующим светом, который загорается на секунду и мгновенно исчезает. Вверху ярко сияют луна и звезды, а низ подсвечен фосфоресцирующими искрами. Даже волны наполнены множеством фосфоресцирующих звёзд. Столь великолепную картину редко встретишь.

Кроме того, осознание того, что мы путешествуем к экватору, вызывает во мне чувство подъёма, гордости. Я так много читал об экваториальных водах и лагунах, что всегда мечтал однажды оказаться там. И теперь я реализую мечту своей жизни.

И вдруг я чувствую подъём. Я уже пересёк два океана — Атлантический и Тихий и скоро войду в третий океан — Индийский.

Но я очень сожалею, что не смогу посетить Австралию. Мы, правда, проходим через австралийские воды, но не заходим туда. А мне очень хотелось там побывать, потому что я уже побывал в трёх из пяти частей света: Европе, Америке и Азии. И скоро буду в Африке, но останется часть света, в которой я не побывал.

И чем дальше мы продвигаемся, тем жарче и жарче становится. Просто опаляет, а солнце бросает на нас свои лучи перпендикулярно, прямо сверху вниз, на наши головы…

Все нервничают, злятся, недовольны. Люди недовольны едой. Слышали ли вы, чтобы макароны и спагетти подавали три раза в день? Ими уже сыты по горло, люди не могут к ним даже притронуться. Некоторые благочестивые люди, не употребляющие трефную корабельную пищу, требуют, чтобы продукты им выдавали в сыром виде, и они сами их приготовят. Все недовольны тем, что у нас нет бани и невозможно путешествовать в жару, не освежившись в бане. Созывается общее собрание, на котором меня избирают представителем группы с тем, чтобы я провёл переговоры с капитаном. Я был единственным из группы, кто мог общаться с капитаном на английском языке.

Я подошёл к капитану и передал ему все жалобы нашей группы. Он объяснил мне, что все мы — палубные пассажиры и поэтому не имеем права на привилегии пассажиров кают. Тем не менее он позаботится, чтобы нам давали пищу получше, чтобы благочестивым давали сырые продукты, чтобы они могли сами их готовить, и что он прикажет устроить для нас на палубе специальный душ с холодной водой. И действительно, в моем присутствии он позвал своего помощника, отдал ему распоряжения и заверил меня, что сегодня всё будет сделано. Я хотел выйти, чтобы не отнимать у него времени, но он задержал меня и вступил со мной в долгий разговор о моей партии, о Земле Израиля, и было очевидно, что вопрос его интересовал, и он с симпатией относился к национальному дому евреев на их старой родине. Во время разговора он рассказал мне, что его помощник, который только что был здесь, — еврей, итальянский еврей из Бриндизи, и что на корабле у него работают ещё два еврея.

И действительно, позже, когда еврей из Бриндизи подошёл к нам по поводу полученного им от капитана приказа, он сам мне сказал, что он еврей, но никакого еврейского воспитания не получил и очень мало знает о еврействе. Его жена тоже еврейка, но о своём еврействе знает ещё меньше. По крайней мере, он помнит еврейский алфавит, а она даже этого не знает. Когда я спросил, откуда он знает алфавит, он ответил мне, что полгода ходил в хедер в своём родном городе Бриндизи. Недавно у меня появилась почтовая марка Израиля. Я вынул её и показал ему. Он смотрел на неё с большим вниманием и очень обрадовался, увидев на ней еврейские буквы, и с энтузиазмом продемонстрировал мне своё знание иврита. Это «плата», это «учёный» и так далее. Видя его энтузиазм и радость, я подарил ему эту почтовую марку. Он сердечно поблагодарил меня, достал из кармана клочок бумаги, аккуратно завернул марку в бумагу и положил в кошелёк.

— Подарок, — сказал он мне, — я отвезу домой жене.

И он оставался нашим другом на протяжении всего путешествия. Когда у него было время, он приходил к нам на палубу.

Едем уже пятый день. Мы давно миновали остров Хайнань. Сейчас мы путешествуем между Французским Индокитаем и Филиппинскими островами и приближаемся к берегам огромного острова Борнео. Мы проплываем острова всю дорогу. Они разбросаны здесь тысячами, но мы проезжаем так далеко от них, что не можем видеть того, что там делается. От Гонконга до Сингапура — 1675 миль. Наша группа занята обучением. Бывший учитель еврейской гимназии стал учить нас ивриту. Он разделил наших халуцим на группы по уровню знаний, и все с большим удовольствием обучались языку. Многие уже начинают немного болтать на иврите. Другие читают рассказы на иврите и забрасывают учителя вопросами, записывают сложные слова в тетрадку и повторяют их в свободное время. На стене висит карта Земли Израиля, и её с огромным удовольствием используют на уроках еврейской истории и изучения Земли Израиля.

А по вечерам, когда нет лекций и других занятий, люди рассказывают истории из родных городов, о погромах, гражданской войне, мировой войне, играют или поют в хоре.

А море — словно зеркало, выложенное для нас. Эти дни кажутся чудесными. Хотя сейчас сезон дождей, дождь идёт не днём, а ночью. И дождь тоже не постоянный. Хлынет на короткое время и остановится. Ещё один ливень и кончено. И его не сопровождают гром и молнии. А сразу после дождя очень приятно, когда воздух немного остыл, дует прохладный ветерок, который освежает и бодрит.

Пассажиры в основном с соседних островов. Поговорите с ними, и вам откроются новые миры. Они рассказывают о мелких племенах, обычаях, храмах, религиях, и всё для нас настолько сложно и запутанно, что для европейца это трудно понять. Когда они рассказывают о себе, они указывают своё происхождение, свою касту, что для меня лишено смысла. Многие из их религий вообще не являются религиями в нашем понимании. Существуют очень социальные восточные философии, или гражданские законы, о том, как человек должен обращаться со своими собратьями в обществе, в городе, деревне и в государстве. Тем не менее чем больше времени вы проводите с ними, тем больше они вас интересуют, и вы хотите знать о них всё больше и больше.

Они все плохо относятся к европейцам. Они считают их бесчеловечными. Где это слыхано, что люди должны убивать друг друга?! И каждый из них знает жестокость белых дьяволов. Об этом мне рассказывали китайцы, филиппинцы, индусы, малайцы, которые сильно чувствуют на себе иго белых.

В частности, я подружился с четырьмя индусами. Все четверо родом из города Коломбо[123], который расположен на острове Цейлон. Один из них занимался созданием различных изделий из слоновой кости. Он показал мне шахматы, я не мог от них оторваться. Фигурки выглядели высокохудожественно вырезанными, и пешка (солдат) — это действительно резной солдат, конь — это конь с четырьмя ногами, с телом, гривой, хвостом. И волосы вырезаны так, что они похожи на волосы. А по приезде в Коломбо он подарил мне такие шахматы, и я не знал, чем его отблагодарить. В Земле Израиля профессор Шац[124] приобрёл их для своего музея[125]. Второй был учителем малайских детей в Коломбо. Будучи в Коломбо, я однажды посетил его школу. Третий был контролёром Цейлонской железной дороги, а четвёртый — домовладельцем. Они очень гордились тем, что они бенгальцы[126], т.е. с бенгальской территории и являются аристократами — брахманами. И здесь они занимают привилегированное положение. Каково происхождение бенгальцев, я не знаю и по сей день, но я их очень любил. И каждый раз, когда у меня было немного времени, я проводил его с ними. Мне был интересен их мир, который полностью не похож на наш. Их мнения, их мысли, их восприятие вещей целиком отличаются от наших. Никакого мяса они не ели, потому что нельзя есть мясо живых существ. Само собой разумеется, что нельзя никому вредить — животным, птицам, даже мухам, комарам, пчёлам. Всё время ели только хлеб, лепёшки, фрукты, овощи, обжаренные в масле. Они настолько далеко зашли в своей любви к живому, что считали, что не следует убивать даже змею, желающую укусить вас. Вы можете воздействовать на неё музыкой, пением, что ей очень нравится, и она не будет впрыскивать в вас свой яд. Как-то мы долго говорили об Англии, её позорном отношении к индусам, говорили об их величайшем поэте Тагоре, их величайшем лидере Ганди. В разговоре я немного покритиковал их народ за теорию непротивления злу насилием. Говорил, что бороться надо не пассивно, а активно. Когда меня засыпали вопросами об активных боевых действиях, я указал на террор как на одно из средств борьбы. От этого они все взвились.

— Каким бы плохим ни был англичанин, он живое существо, а терроризм — это убийство, и мы не хотим быть убийцами, каким бы плохим он ни был.

И однажды я им рассказал о героях русской партии «Народная Воля» — Желябове, Софье Перовской и других. И это не произвело на них никакого впечатления. Учитель при этом заметил: «Они были простыми убийцами». Когда я указал им на святые цели этих убийств, другой ответил мне: «Никакие святые цели не могут оправдать убийство».

«Человек, совершивший убийство, не должен быть лидером», — сказал мне один из них.

Дожди шли всё чаще и даже брезентовые покрытия сверху и по бокам не защищали. Из-за дождей и жуткой жары все чувствовали себя нехорошо. Ты не выспался, у тебя сильно болит голова и ты становишься раздражительным. Все впали в апатию, люди уже не смотрят на рыб в море, на летучих рыб и фосфоресцирующие искры.

И жара становится невыносимой: весь мир горит в адском огне. Люди становятся ленивыми. Хочется просто лежать на кровати. Только лежать на ней долго тоже нельзя. Становится ещё хуже: через несколько минут всё на вас и вокруг вас пропитано потом, и вам приходится слезать со своей бамбуковой кровати. Мы уже находимся на Малайском полуострове, вдающемся в море, как страусиная шея, и расположенном между крупными островами Суматра, Борнео и Ява. На конце страусиной шеи находится небольшой остров Сингапур. И здесь на острове был построен город Сингапур. Мы находимся ровно в двух градусах от экватора.

Корабль остановился. Подошли английские чиновники. Здесь контроль, проверка и вопросы вполне серьёзные, вполне основательные. Каждого подзывали к столу, брали паспорт, внимательно рассматривали визы и штампы. Мы находились у берегов одной из крупнейших и сильнейших крепостей Английской империи, которая контролирует все дороги в Индийском океане и должна защищать Европу и Азию от Японии, — мы в Сингапуре.

Нам всем разрешено высадиться. Мы наняли несколько небольших малайских лодочек для доставки нас на сушу.