Во время Первой мировой войны мой сионизм окреп. Мы, евреи, дали большое количество солдат на всех фронтах, мы пролили пропорционально больше крови, чем все другие народы, мы воевали за Россию, Германию, Австро-Венгрию, Францию, Англию, мы воевали за интересы всех народов мира, но не ради наших еврейских интересов, и это в высшей степени задевало меня. И что мы за это получили? Унижения, оскорбления, недоверие, даже гонения, обвинения и указы… Россия была к нам особенно жестока. Обвиняла евреев в нелояльности, в выдаче секретов врагу, в шпионаже, который давал им право изгонять евреев из тех областей, где ожидались сражения, и сотни тысяч евреев были изгнаны из целых областей и отправлены куда-то вглубь России и в Сибирь, даже на Дальний Восток. А изгнанных я видел в Харбине, Владивостоке, Никольск-Уссурийском, в Читинском крае и где нет? Царское правительство с преданностью делу настроило всё русское население против евреев и устроило против них погром на одной шестой территории мира. И что мы, евреи, получим за пролитую кровь за участие в войне? Гражданские права? В те первые годы войны для меня и других это звучало как получим силу. Я уже побывал в лучших странах для евреев — Англии и Америке. И наши права там меня не вдохновили. Наша национальная жизнь там искалечена и прогнила, и мы теряем в национальном масштабе даже то, что привезли туда из Румынии, Польши, Галиции, России. Мы там полностью теряем своё национальное лицо. И чем дальше я шёл в этом направлении, тем больше я убеждался, что только Земля Израиля, где мы со временем образуем большинство, сможет осуществить революцию в еврейской жизни, которая будет бороться за наше человеческое и национальное существование, такое существование, при котором мы будем иметь возможность вести нормальную еврейскую национальную жизнь, и тем самым быть признанными равными со всеми народами — нацией.
Самой большой радостью в моей жизни была публикация Декларации Бальфура.
Вскоре в честь большого события харбинская община организовала большой праздник, на который были приглашены все представители различных правительств, находившиеся в Харбине. Разумеется, я, как член общественного совета, тоже был на празднике, который нашёл своё выражение в грандиозном банкете в самой богатой гостинице Харбина — "Отель Модерн". Я пришёл с женой. Мне довелось сидеть между представителем России — Смирновым и женой китайского генерала. Ребекка села между японским и французским консулом. Все оказались в приподнятом настроении. Наш еврейский престиж рос, и все официальные гости тепло приветствовали нас с новой эрой в нашей еврейской национальной жизни, обещали свою поддержку и желали нам удачи в нашей деятельности на благо нашего старого и нового отечества.
В своей речи я выразил благодарность британскому правительству и подчеркнул тот факт, что благодаря войне рождается новый мир, более справедливый мир, и что в новом послевоенном мире организованные рабочие будут играть главную роль. И я не сомневаюсь, что рабочая сила мира сыграет большую роль в нашем становлении как нормальной нации в Земле Израиля. И я, как представитель трудящихся, могу с величайшей убеждённостью заверить присутствующих, что самую большую и сложную работу по строительству еврейской страны будут делать еврейские рабочие, более заинтересованные, чем все слои Еврейского народа в территориальном решении еврейского национального вопроса.
Благодаря Декларации Бальфура я решил поехать в Израиль.
Год спустя с российского фронта приехала дочь Фризера — Дебора, любимый товарищ сибирского движения Поалей Цион. Она была врачом и поэтому была мобилизована на русский фронт. Мы сразу познакомились, и я предложил ей заключить контракт с нашей организацией, что она с удовольствием приняла.
Она уже полностью отняла у меня желание путешествовать по России. С ненавистью и отвращением она рассказала мне о еврейских коммунистах, ставших комиссарами, полностью предавшими еврейские национальные интересы, и если кто-нибудь заметит им это, то его жизнь не застрахована.
Моё желание отправиться в Землю Израиля становилось всё сильнее и сильнее, пока не дошло до того, что я больше не мог оставаться на Дальнем Востоке. Я загорелся желанием быть одним из первых путешественников в стране моих самых прекрасных идеалов, моих самых богатых мечтаний, увидеть страну, колонии, города, посёлки и деревни, войти в местную жизнь, присоединиться, принять участие.
Однажды в общине мы получили письмо от руководителя нашего бюро в Яффе — Новомейского, что желательно, чтобы в Израиль приехала сибирская группа из пятидесяти рабочих — мужчин и женщин — желательно неженатых. Он обязуется обеспечить группу работой.
На заседании Объединённого комитета палестинских комиссий это предложение было принято с радостью, и люди принялись за работу по организации группы. Об этом проинформировали регион и рекомендовали провести опрос. Через несколько недель пришли ответы со списками кандидатов на переселение. Оказалось, что в списке более трёхсот добровольцев. Из всех этих списков мы выбрали пятьдесят шесть рабочих и специалистов. Элемент был во всех отношениях подходящий: молодые, трудоспособные и желающие работать, большая часть со средним или высшим образованием. Многие со знанием языков и все они были готовы строить нашу страну. В состав группы входили врачи, дантисты, инженеры-химики, слесари, электрики, каменщики, камнерезы, плотники, рыбаки и другие рабочие. И я решил поехать с первой группой.
Лишь часть группы была из Харбина. Все остальные были разбросаны по Дальнему Востоку. Будь то в Новониколаевске[96], во Владивостоке, в Тяньцзине, Шанхае или в станционных городках длинной китайско-российской железной дороги. Нам всем пришлось встретиться в определённое время в Шанхае, чтобы получить английские визы, о чём Харбин телеграфировал в Лондон незадолго до этого. Не у всех был необходимый капитал для поездки. Если не хватало на необходимые расходы на поездку из Китая в Землю Израиля, нехватку покрывал Объединённый комитет дальневосточных общин. Большая часть денег была потрачена на расходы, и он отказался брать деньги. Тогда я тоже не мог покрыть расходы на себя, Ребекку и нашу трёхлетнюю дочь Тайбеле.
Мы начали готовиться к поездке. Ну, была подготовка: это был праздник, очень большой праздник. И мы все чувствовали себя как в канун Рождества. Пустячок: мы едем в Израиль. Самая заветная мечта моего детства и всей моей жизни сбывается. И действительно, все смотрят на нас как на счастливчиков, как на избранных. С радостью ликвидирую хозяйство, раздаю подарки друзьям и знакомым, покупаю себе и своей маленькой семье всё необходимое для поездки. И странное дело — только в тот момент я понял, сколько благородных дел связывали меня с Харбином. Я не хотел покидать своих коллег, с которыми проработал четыре года. Мне трудно покинуть еврейское литературное музыкально-драматическое общество, в которое я вложил столько труда. Всегда трудно прощаться с теми, кто работал с такой душой и любовью. Ещё тяжелее мне было прощаться с советом общины, который стал мне таким близким и родным. Я чувствовал, что то же самое происходит и с Ребеккой, как-то все ей вдруг стали такими родными и добрыми, и она часто плакала, хотя ей, как и мне, очень хотелось в Землю Израиля. Ведь здесь она начала писать свои детские песни. Здесь она получила самое большое удовольствие в своей жизни, когда маленькие дети читали её песни, играли её детские пьесы, здесь начали переводить её песни на русский язык, здесь она родила свою Тайбеле, здесь все её знакомые и друзья, которые так горячо любили её и так уважали. А может быть, она боялась такого путешествия — двухмесячного путешествия по морям и Индийскому океану и пересечения полмира.
А наша Тайбеле, чрезвычайно умная, красивая и интеллигентная, внимательно слушала истории, которые ей рассказывала мать о Земле Израиля, и малышка была счастлива, что поедет с нами в другую страну. Тем временем для нас оформили заграничные паспорта.
И вот всё закончено, и мы готовы к поездке и начались прощальные вечера, банкеты и вечеринки в частных домах, с хозяевами которых я был очень дружен.
И именно в это время на Дальнем Востоке начала распространяться страшная азиатская болезнь — чума. Ежедневно на улицах и дорогах Харбина находили множество мёртвых людей — жертв чумы. Часто я сам видел, как китайцы падают посреди улицы в страшной агонии. Я видел, как от маленького чёрного пятнышка на теле чернота распространяется всё больше и больше, и как в течение короткого времени жертва становится совершенно чёрной, и — она уже мертва. Редко кому удавалось спастись. Были жертвы и среди белых, но это была редкость. Но все были напуганы. Люди боялись выходить на улицу, общаться с китайцами, боялись близких: возможно, они уже подцепили опасные бациллы. Если выглянуть в окно, то увидишь, как машины скорой помощи быстро подъезжают и подбирают упавших на улицах. А больные, медсестры и врачи одеты в белое, и их лица закрыты.
Я должен упомянуть доктора Синицына[97], который бросился на борьбу с болезнью для спасения как можно большего количества жертв от страшной чумы. Он работал почти без перерыва день и ночь, и в конце концов болезнь победила его. Вскоре он сам умер от болезни.
И хотя нам категорически не рекомендовали путешествовать в такое время на поезде и на корабле, но иногда просто рискуешь жизнью. У нас не хватило терпения продолжать сидеть в Харбине. Каждый день длился как вечность. Кроме того, мы уже всё ликвидировали, даже квартиру отдали. Все формальности у нас уже были выполнены. Нам нужна была только английская виза для въезда в Землю Израиля, и нам нужно было получить её в Шанхае. Нам очень не хотелось ждать, пока эпидемия чумы закончится, и мы отправились в самое дальнее путешествие из Харбина в Землю Израиля. А на вокзале были сотни людей, желавших нам счастливого пути. Откуда узнали, что мы едем и с кем едем? Пришли друзья, коллеги, сослуживцы, хорошие знакомые и даже незнакомые люди. Такое сердечное прощание я испытал впервые в жизни. Я был так тронут, что почувствовал, как у меня разрывается сердце и на глазах выступают слёзы, а когда мой поезд тронулся, я услышал мощные звуки «Оуд ла абда тикутно»[98]. И странно звучал еврейский гимн на вокзале Маньчжурии…