Я планировал ехать поездом третьего класса и пароходом четвёртого класса, но с учётом эпидемии мне пришлось покупать билеты на поезд — первого класса, а на теплоходе ехать как пассажир второго класса. Наш маршрут заключался в том, чтобы проехать поездом через Маньчжурию до Дайрэна[99], а оттуда на корабле через Жёлтое море в Шанхай. Что ж, у нас была поездка, полная страха смерти, до Циндао. Сначала из моего вагона вытащили пару китайцев, у которых появились первые признаки того, что они заразились чумой, а разные врачи, санитары и сердобольные медсестры не давали нам покоя всю дорогу, появляясь скопом на каждой крупной станции. Поезд стоял в Чанчуне очень долго. Во-первых, был карантин, нас дважды осматривали врачи, многих китайцев доставили в больницы на носилках. Вид медицинского персонала вселял в нас ужас. Мы проехали по всей Маньчжурии, усеянной небольшими холмами — теми печальными воспетыми, русскими сопками. Повсюду вы видите и другие холмы — с крестами наверху. Это могилы сотен тысяч русских солдат, павших здесь в русско-японской войне 1904 года. Здесь произошла крупнейшая катастрофа царской империалистической политики. Миллиарды рублей были вложены Россией в строительство поездов, вокзалов, деревень, городов и посёлков, и в конце концов, во время войны с Японией, она потерпела крупнейшее фиаско и ей пришлось отдать всю территорию. Тогда царская политика обанкротилась, а через год, благодаря этому банкротству, состоялась первая русская революция 1905 года. И вот я проезжаю исторические города Мукден[100], Дайрэн, в которых не осталось и следа российского влияния даже того, что когда-то ступило сюда русской ногой. Всё стёрто, закрашено, и от русской цивилизации ничего не осталось… За всё своё путешествие в этих краях я даже не встретил ни одного русского. Поэтому японцы ругаются и жалуются. Да, они наследовали России и правят здесь ещё более жестоко, ещё более зверски, чем царская Россия. В разговорах с китайцами я заметил столько ненависти и злобы по отношению к японцам, что мне не хотелось думать о том, какая катастрофа ждёт японцев, когда придёт время их суда, и судить их будут китайцы.
Японцы очень благородно относились к нам, белым. Некоторые японские пассажиры немного говорили по-английски. Они гордились собой. «Они, японцы, самые благородные, самые красивые, самые смелые и самые образованные люди в мире. Европе они сочувствуют: «глупые люди с ложной гордостью, с дурацкими привычками и традициями. Америка полностью коррумпирована. Англия вырождается и дела у неё идут плохо. Со временем она станет очень маленькой страной. И со временем Япония окажется на вершине человечества».
Поезд идёт очень быстро. Останавливаемся только на больших станциях, которые находятся в важных пунктах, городах — Сыпин, Чэндэ, Телин и вот мы приближаемся к хорошо знакомому мне городу Мукдену, так знакомому мне по русско-японской войне. В Мукдене поезд простоял несколько часов, и я использовал это время, чтобы прогуляться по городу. Прежде всего мы были атакованы китайскими нищими на вокзале, которые так умоляли нас: «Капитан, капитан, дайте мне немного риса для моих голодающих детей», что надо было иметь сердце убийцы, чтобы не подать им милостыню. Увидев, что здесь раздают милостыню, на меня с теми же словами и с такими же криками напало ещё большее количество нищих, и я едва вырвался из их рук.
Мукден не представляет особого интереса, хотя и немного более европейский, даже более чистый, всё же типичный китайский город, которые уже сидели у меня в печёнках. Я зашёл в ресторан, взял пиво и вернулся к поезду. Я заметил, что сошло много пассажиров. Многие мои знакомые пропали.
Само собой разумеется, что со мной в вагоне едут состоятельные люди среднего класса, с виду они богатые, одеты в изысканные шёлковые одежды, имеют прекрасные манеры китайского «бонтона» и с удовольствием оказывают услуги и помогают друг другу. А вот там, где едут кули, — жуткая штука, даже сесть негде, напихали в вагон сколько смогли. Все грязные, в истеричном состоянии, кричат, галдят, без остановки.
И тут я замечаю, как сидящая на полу мать кормит своих четверых маленьких детей, которые тоже сидят на полу. Каждый ребёнок одет в длинную рубашку или куртку, одетую сверху. Воротники подняты. Мать говорит им какие-то добрые слова, а дети берут палочками рис из миски, кладут свою порцию риса в свои маленькие миски и едят спокойно, небрежно. Я смотрю на детей и восхищаюсь ими — маленькими большими людьми…
Наши места вполне удобные. Мы всё время сидим у окна и смотрим наружу. Чудесная панорама во все стороны, огромные поля с рисом, который растёт в воде, и китайцы со своими женщинами и детьми, даже совсем маленькими детьми, очень усердно работающие среди риса, по колено в воде. И такие группы работающих можно увидеть на каждом крошечном поле. За провинцией Гирин возвышаются густые леса и крутые горы, которые сопровождают нас вплоть до полуострова Ляодун, где леса ещё гуще, а горы ещё выше.
И вот мы уже в них. Нам придётся переночевать здесь, а завтра нам будет нужно сесть на корабль, который отвезёт нас в Шанхай. Я опять ищу европейский отель, и меня отвозит в него китаец из Дайрэна. Приезжаем в отель. Во-первых, хозяйка из Европы — еврейка, и при том такая еврейка, как будто вчера прибыла из Минска. На самом деле, она живёт здесь, в Дайрэне, уже давно, приехала ещё до войны, и очень хорошо зарабатывает на своём «отеле», лучше сказать, доме и ресторане, где питается большинство белых, живущих в Дайрэне. Также мы встретили там четверых или пятерых евреев, которые квартировали и столовались у неё, с которыми мы сразу познакомились и все вместе поужинали — истинно еврейская трапеза, которая нам очень понравилась. Само собой, за таким столом невозможно молчать. Нас засыпали вопросами, и нам приходилось на всё отвечать. А потом заговорили о банде атамана Семёнова. И хозяйка, госпожа Стоклицкая, так её звали, рассказала нам:
Две-три недели назад к ней приезжал шофёр атамана Семёнова — типичный казак-антисемит. Он ел и пил весь день. Когда наступил вечер, он сделал ей позорное предложение, и, хотя в доме никого не было, а её муж был где-то в отъезде, она ни на минуту не испугалась. Она схватила утюг и несколько раз ударила его им, так что он свалился. «Тогда я отомстила ему за пролитие еврейской крови». Затем она схватила его и вышвырнула из дома. Но хулиган остаётся хулиганом. Через час он пришёл к её дому с камнями, разбившими несколько окон. Затем она позвонила в полицию, которая связала его и увезла в полицейский участок. По дороге она дала ему очень приятную пощёчину, о которой он запомнит надолго. На следующий день полиция отправила его больного в Порт-Артур, где в это время находился Семёнов.
Я с друзьями пошёл гулять по городу. Дайрэн (по-русски Дальний) произвёл на меня хорошее впечатление. Большой город, очень красивый и чистый, более европейский, чем другие города, которые я видел в Китае. Улицы в основном прямые и не такие узкие. Мои спутники рассказали мне, что всего здесь шесть еврейских семей и несколько молодых евреев. Они все занимаются экспортом и импортом, на чём неплохо зарабатывают.
Тогда все евреи Дайрэна были в сомнениях, нужно ли им кладбище и, если да, то нужно ли еврейское.
И сразу после этого к нам пришли гости — два молодых еврейских мальчика с острова Сахалин. Они там занимались рыбоводством, были сионистами и принадлежат к нашей группе, которая едет в Израиль. Для меня неожиданностью стали еврейские молодые люди с Сахалина, да ещё и сионисты. У нас была такая встреча: они просят японское правительство разрешить им открыть еврейское кладбище. Но правительство не может понять, какую радость они от этого получат, и мы с ними сразу стали добрыми братьями. И ещё долгое-долгое время после этого я смотрел на них так, словно они свалились с другой планеты.
Мы были очень довольны. Корабль «Кобе Мару», курсирующий между Дайрэном и Шанхаем, отправляется из Дайрэна раз в неделю, а мы прибыли всего за день до отхода корабля, и нам пришлось провести в Дайрэне всего одну ночь.
И действительно, на следующий день мы покинули Дайрэн.
Наш корабль курсирует между Кореей и Китаем через Жёлтое море. У нас на корабле есть японский оркестр, который играет для нас во время еды и по вечерам. Я не интересуюсь японской музыкой и даже не люблю её слушать. По духу она восточная, но в ней грусть смешана одновременно с радостью. Кроме того, я её не понимал и ничего не мог от неё получить. Она не повлияла на меня, не оставила никакого впечатления. Мы, белые, ели на корабле европейские блюда. Относились к нам благородно и корректно. Но сухо и официально.
Море было спокойное, и поездка доставляла нам огромное удовольствие. Ребекка и ребёнок чувствовали себя очень хорошо.
Настроение в связи с тем, что это начало нашего пути в Землю Израиля, было приподнятое. Особенно в восторге были два моих сахалинских мальчика. Они мне много рассказывали о своей жизни на острове Сахалин. Странно, они насквозь русифицированы, настолько русифицированы, что признать их евреями почти невозможно, а между тем они горячие евреи, сознательные еврейские националисты. Вот они, подумал я, хороший элемент для пионерской работы. Молодые, красивые, здоровые, мечтающие о тяжёлом труде в Земле Израиля, не боящиеся опасностей, которые ждут впереди, и готовые отдать свою жизнь за идеал восстановления старой новой Земли Израиля для еврейского народа. И так мы плыли день и ночь и вот уже приближаемся к Циндао, где наш корабль остановится на ночь и где мне надо будет пойти к доктору Деборе Фризер, присоединившейся к нам.