Когда мы завершили реорганизацию харбинской еврейской общины, и она стала самой заметной на всём Дальнем Востоке, я получил приглашение от владивостокской общины приехать туда и реорганизовать их общину на демократических принципах. Я с удовольствием принял приглашение, несмотря на то, что поездка из Харбина во Владивосток была очень опасной. На моем пути встречались белогвардейские банды казачьего атамана Калмыкова[84], порой столь же жестокого и кровожадного, как атаман Семёнов[85] с его бандой. Особенно опасно это было для еврея и притом радикала, а самым опасным местом была станция Пограничная, где эти люди обыскивали всех пассажиров, а если кто-то им не нравился, то снимали с поезда и без церемоний ставили к стенке и расстреливали. Моя поездка по Маньчжурии прошла гладко. Никого не преследовали, и никто не был арестован. И вот мы приближаемся к Пограничной. И, говоря правду, я не был героем — мне было очень страшно. Я был уверен, что меня здесь задержат и поставят к стенке. В смертельном страхе я прибыл на станцию. Какие-то казаки вошли в наш вагон, всех допросили, высадили пару пассажиров, а я вышел сухим из воды и смог продолжить путь.

Я уже в Сибири и должен ехать во Владивосток по Сибирской железной дороге. Даже мир здесь совсем другой. Русских много, китайцев меньше. Доминирующим языком здесь является русский. Даже многие китайцы говорят по-русски, на таком русском, который мне трудно понять. Всю поездку я держусь особняком, ни с кем не разговариваю, а если и говорю, то слежу за каждым словом.

И наш поезд мчится как вихрь. Мимо нас проносятся реки, горы, ручьи. Был июль месяц, солнце светило и согревало холодную Сибирь. Всё было покрыто зеленью, но не так богато и красочно, как в Китае или Японии. И вот мы приближаемся ко Владивостоку.

За тридцать миль до Владивостока я услышал крик. Потом я услышал, как люди выкрикивали мою фамилию — Мышковский. Сначала я испугался. Я побледнел, почувствовал, что кровь внутри меня остановилась, а волосы встали дыбом. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, когда кричащие вошли в мой вагон, и я увидел среди них моего дорогого друга Хаима Галая, видного левого поалей-сиониста во Владивостоке, и моего хорошего друга доктора Бориса Зильберта, сотрудника прессы Советского Союза. Сам Галай — из Барановичей, во время революции находился в Москве. Как активный поалей-сионист, он участвовал в революции на стороне красных. Вскоре новая власть отправила его с какой-то миссией во Владивосток. Но вернуться в европейскую часть России он не смог и остался во Владивостоке. А когда белые захватили город, благодаря вмешательству чехов, японцев, американцев, он стал партизаном и долгое время воевал против врагов Красной России, пока его отряд не был почти полностью уничтожен, и он отказался от борьбы. Потом он бежал в Харбин, и я принял его как друга. А когда опасность миновала, он вернулся во Владивосток и принял активное участие во владивостокской поалей-сионистской группе и в еврейской жизни вообще. Теперь он оказался в Земле Израиля.

Борис Зильберт во время Первой мировой войны бежал из царской армии в Сан-Франциско, где он провёл как беженец около года. Тогда мы с ним стали близкими друзьями. Как только произошёл переворот Керенского, он покинул Америку и вернулся в Россию, чтобы принять участие в революции.

Мне сообщили, что во Владивостоке снять мне комнату невозможно, и мне предоставят дачу в 26 вёрстах[86] от города. И до станции было-таки «шесть и двадцать вёрст». Между тем мне рассказали, что дача принадлежала крупнейшему капиталисту Дальнего Востока — еврею Скидельскому[87], который нажил состояние на вырубке и скупке сибирских лесов. Имя Скидельского было мне известно ещё со времён русско-японской войны, собственно, благодаря его вырубке корейских лесов и началась война…

И вот мы сошли с поезда на 26 версте, и меня отвезли в моё новое жилище. Дача находилась в чудесном саду на горе. Отсюда открывается великолепная картина Японского моря, вливающегося в Тихий океан.

Потом большевики реквизировали дачу и мне отдали весь нижний этаж, который состоял из множества комнат, даже не знаю скольких. Я занимал только две комнаты — кухню со спальней, а остальными комнатами никто не пользовался, хотя они были богато обставлены. На кухне я нашёл всё необходимое: кастрюли, тарелки, ложки, вилки, ножи. Я часто ходил в библиотеку читать. Имелась ценная коллекция русских книг. Я так понимаю, Скидельские бежали, как только большевики вошли во Владивосток, и они даже не успели всё собрать и оставили всё на произвол судьбы.

По утрам я уезжал поездом в город (Владивосток), и находился там весь день, а часто и до поздней ночи, а спать возвращался «к себе» на дачу.

Мне было приятно работать с общиной Владивостока и представителями различных еврейских организаций над созданием нового демократического сообщества. Евреи Владивостока были в основном сибиряками. Они плохо знали идиш или не знали вообще. Их русский язык был ещё и особым владивостокским русским языком, которым пользовались каторжники в Сибири, к тому же он был перемешан с китайскими словами. Только интеллигенция хорошо говорила по-русски. По характеру, а зачастую даже внешне, евреи были похожи на «великих русских». И всё же, несмотря на то, что они так сильно ассимилировались, я просто поразился, сколько родных, гордых евреев есть среди сибиряков. Правда в том, что все они были учёными иудеями, и поэтому поддерживали и щедрой рукой жертвовали на своих раввинов, учителей и на различные священные сосуды. Такое гостеприимство, как у них, редко встретишь. Они проявляли большую заботу и щедрой рукой помогали всем евреям, которые просили им помочь. В царское время, когда евреям не разрешалось жить во Владивостоке, они принимали все меры, чтобы евреев, находящихся там без разрешения, не высылали. Сокрытие евреев было для них неписаным законом. Коренной еврей во Владивостоке был богат, и деньги не играли для него роли, а помощь бедным братьям была для него более чем долгом. Во Владивостоке было много благотворительных учреждений. Но евреи не знали о пушках[88], о сборе пожертвований, о красных платках[89]. О бедных заботились и без этого.

Евреи Владивостока были сионистами. Но сразу после революции 1917 года туда прибыли евреи из Литвы, Польши и другие евреи. Появились молодые люди, бывшие поалей-сионистами, цеирей-сионистами, бундовцами, а также коммунистами. Еврейская молодёжь Владивостока также почувствовала новые времена, начала дифференцироваться и вступать в партии. Так формировались группы поалей-сионистов, цеирей-сионистов, бундовцев и коммунистов. В интересах нового демократического сообщества я хотел, чтобы все они внесли свой вклад в его создание и были в нем представлены. Еврейские коммунисты не хотели участвовать в работе по созданию «буржуазной еврейской общины», потому что революция решит все еврейские проблемы, и мы можем на неё положиться… Мы разработали Устав (конституцию), согласно уставу Харбина и согласились на работу. Сначала возглавили широкую агитацию за еврейское демократическое собрание, включили в работу все слои, партии, направления, разделили их по номерам так, чтобы каждое направление, каждая партия имела отдельный номер, за который можно агитировать. Самыми сильными направлениями были набожные евреи и обычные сионисты. Должен, однако, добавить, что даже самые богатые и набожные тоже были сильно привязаны к демократической идее и понимали, что будет лучше, если в совете общины будут представлены все направления еврейской демократии. Ещё мы провели перепись еврейского населения Владивостока, но я, к сожалению, забыл, сколько евреев в ней приняло участие.

У нас, поалей-сионистов, была небольшая группа, немногим больше была группа Цеирей Циона. Были у бундовцев и неорганизованные товарищи. Тем не менее все они развернули столь широкую агитацию и активность, что каждое направление избрало своих представителей в совет владивостокской общины. Я не помню точно, сколько членов избрала каждая группа, но, насколько я помню, мы выбрали двух представителей, Цеирей — троих, а остальные десять были от сионистов и ортодоксов. Новоизбранному совету предстояла трудная работа: им пришлось поддерживать сотни беженцев, пришлось заботиться о сотнях эмигрантов, решивших отправиться в Америку, не говоря уже о своих обычных расходах. И в похвалу совету надо сказать, что все свои обязанности он выполнял блестяще, собирая огромные суммы у собственных членов. Отсюда можно понять, насколько щедрыми были многие евреи.

Во Владивостоке я встретил евреев из самых разных регионов Сибири, многие даже с острова Сахалин, которые жили там долгое время в наказание за свои тяжкие преступления. Меня очень интересовали сахалинские евреи-рыбаки. Раньше я ничего не знал об этом элементе. То, как евреи могут переносить ужасный климат Сахалина и Владивостока снова и снова, показало мне необычайную приспособляемость евреев к самым разнообразным климатическим условиям.

Будучи во Владивостоке, я несколько раз встречался с нашим другом, сибиряком — присяжным поверенным Горфинкелем, для которого русский коммунизм намного перевешивал пролетарский сионизм. Тем не менее он тепло отзывался о нашей партии. Когда я познакомился с ним, он рассказал мне, что недавно здесь был наш товарищ Кендзерский, о котором он говорил с большим энтузиазмом. Он также показал мне несколько экземпляров книги «Изкор», которую оставил ему товарищ Кендзерский. Книга «Изкор»[90] под редакцией Зрубавеля, Бен-Цви[91] и Хашина[92] настолько его заинтересовала, что он прочитал её трижды. Я никогда раньше не видел этой книги и попросил у него копию. Я перечитывал её бесчисленное количество раз, хранил книгу тридцать лет и никогда с ней не расставался. Только после Второй мировой войны, когда я отправил всю свою библиотеку в Европу, я отправил и её…

И как вы думаете, какую должность занимал весьма симпатичный Горфинкель? Вы не угадаете. Он был начальником ЧК по Владивостокской области. Однажды он показал мне книгу — архивную книгу царской охранки, в которой были фотографии и биографии всех революционеров разных народов, живших в России в царское время. Среди них я нашёл много фотографий своих знакомых и даже близких друзей. Многие из них уже давно живут в Америке, где я их и встречал. Но интересно, что, прочитав о теориях и программах доктора Житловского, я понял, что автор биографии мог знать Житловского гораздо лучше, глубже, чем мы, его самые близкие люди.

Я познакомился со многими представителями русской интеллигенции — писателями, поэтами, литераторами, и, как это ни странно на первый взгляд, они, русские, проявляли самую горячую симпатию к нашим сионистским идеям. Даже районный представитель коммунистов — Петракевич[93], кажется, так его звали, когда мы рассказали ему о нашей еврейской ситуации, о борьбе и идеях левых поалей-сионистов, был так воодушевлён нашими усилиями и борьбой, что воскликнул: «Вы знаете, евреи, что это чудесная идея!» Он просто не мог понять, почему евреи с нами воюют. Такое отношение к нам я видел у многих других русских коммунистов, но никогда у еврейских.

Очень часто против нас выступал еврей-коммунист Голомбек. Мне кажется, он был редактором партийной или профсоюзной газеты. Он был страстным коммунистом и отдавал партии всё своё время и всё лучшее, что у него было. Его отец был скромным евреем, что не мешало ему с горячим еврейским сердцем участвовать в еврейских мероприятиях, и он всегда щедро участвовал во всех еврейских кампаниях. Его сестра была активным деятелем в рядах левых поалей-сионистов Сибири и в моё время была замужем за видным коммунистическим деятелем Владивостока. Яша считал себя евреем и очень интересовался еврейскими вопросами. Он присутствовал на всех митингах, которые я организовывал, и часто выступал в качестве участника дебатов. Он верил, что русская революция решит еврейский вопрос на сто процентов, а создание сообщества — это отброшенная работа.

Вскоре чехи, японцы, американцы и другие осуществили интервенцию на Дальнем Востоке и, захватив этот район, начали наказывать всех находившихся там коммунистов. Особенно отличились в зверствах японцы. Мне тогда сказали, что японцы просто сварили лидера коммунистического профессионального движения Владивостока в грязной воде. И коммунисты начали покидать город. Многие стали партизанами, некоторые скрылись в соседних городах и сёлах, а другие бежали за границу. А мой Яша Голомбек сбежал в Китай и поселился в Шанхае.