После того как я посетил конюшню в Иокогаме, где встретил до трёхсот еврейских беженцев, я не мог успокоиться до тех пор, пока мне не удалось сделать что-то, что облегчило жизнь не только этим беженцам, но и беженцам в Харбине, находившимся в трёх специально построенных для них бараках в Модягоу, недалеко от Харбина. После нескольких моих обращений в ХИАС, в Иокогаму быстро приехал их представитель мистер Мэйсон, забрал несчастных женщин и детей из конюшни и поселил их в гостинице, где обеспечил их всем. Также договорились, что они должны связаться со своими мужьями и родителями, братьями и сёстрами в Америке и всё организовать, чтобы они могли получить паспорта и визы для поездки в Америку. Он назначил моего друга Казакевича в основанную им контору в Иокогаме, где он должен был обеспечить беженцев всем необходимым за счёт ХИАС и более богатых евреев, находящихся в Японии. После этого он приехал в Харбин, связанный с еврейской демократией. Он созвал представителей еврейских партий, чтобы обсудить с ними вопрос обеспечения всех беженцев еврейскими документами, а желающих поехать в Америку — необходимыми визами. О выживании беженцев уже позаботилась еврейская община.
На встрече с мистером Мэйсоном было решено создать в Харбине бюро для помощи евреям, пострадавшим от войны, и я занял должность секретаря бюро. Офис был открыт в здании «ЕМЛДО». Мистер Мэйсон, который приехал как официальное лицо из Америки, с необходимыми бумагами американского правительства, убедил главу российского представительства в Харбине, что тот должен выдавать паспорта всем тем, за кого попросит наш офис. Он также добивался от японского консула выдачи всем обратившимся к нам и с нашими письмами — транзитной визы. А американский консул пообещал нам не создавать никаких трудностей с выдачей виз всем, кто придёт из нашего офиса.
И мне пришлось поработать. Зарегистрировать всех беженцев, которые были готовы поехать в Америку к своим близким и начать там новую жизнь. И я вступил с ними в тесный контакт. Боже, Боже мой! Сколько бед, сколько несчастий, сколько боли я там увидел и пережил. Разорванные семьи, матери, потерявшие своих детей во время войны или на дорогах, длившихся годами, родители, чьи дети умерли от тифа, холеры, дизентерии в различных комитетах социального обеспечения, дети, потерявшие матерей в дороге или в спешке, их отправили другими поездами и в разные стороны. У каждого на сердце глубокие раны. И на лицах каждого отражается страх, унижения, ужасные минуты, которые они пережили во время войны, в окопах от Ковно до Маньчжурии. И какое счастье я чувствовал, что прихожу к ним с утешительным словом, что даю им новую надежду на новую жизнь со своими близкими в Америке, где они уже не будут знать о бедах, где они начнут человеческую жизнь. Я рекомендовал им начать хорошо питаться, заботиться о себе и детях, одеваться подобающе. И вскоре их близкие друзья из Америки ответили на наши объявления в американских газетах тёплыми, сердечными письмами и крупными суммами денег. Они с нетерпением ждали их приезда в Америку, где для них уже подготовили квартиры, купили мебель и всё необходимое для домашнего хозяйства.
Можете представить себе радость несчастных беженцев?!
И как они радовались, когда я вручал им деньги, паспорта с визами и говорил, что в тот или иной день они уедут в Японию, где пробудут несколько дней, а оттуда уедут в Америку.
Я на всю жизнь не забуду их неописуемой радости, когда я провожал их в поезд со всем необходимым для последнего путешествия из Маньчжурии в Америку. Я никогда не забуду, как они благодарили меня с горячими слезами на глазах.
Я помню случай, который навсегда запечатлелся в моей памяти. Ко мне приходит женщина, изнурённая, измученная, уставшая и несчастная с четырьмя детьми, исхудавшими, увядшими. Она из Барановичей. Со слезами на глазах она рассказывает мне, что уже три года в разъездах, в эшелонах, кормится по комитетам. За эти три года она ни разу не отдыхала как следует, не питалась нормально, не имела кровати, не стирала белье. Нечего было надеть. У неё есть муж в Америке, у неё нет его адреса. Её паспорт на границе забрали большевики, она совсем без гроша. Она просто прибежала ко мне с горячими слезами на глазах, чтобы я помог спасти её и её детей. Она не получала известий от мужа уже четыре года. Я её успокаиваю, говорю, что мы будем искать этого мужчину, оформим здесь паспорт для неё и детей и как можно скорее отправим её к мужу в Америку. Она мне не верит, смотрит на меня так, будто меня не понимает. Я уверяю её.
А пока я даю ей талон из комитета, она должна спать там с детьми, и талон на бесплатное питание. Через несколько дней я одел её и её детей в американские вещи, которые были у нас в общине. Я телеграфом сообщил в ХИАС Нью-Йорка о женщине с детьми, а там напечатали об этом в американских еврейских газетах. Её муж немедленно нашёлся и выслал нам через ХИАС крупную сумму для своей жены и детей на расходы в Харбине и достаточную для поездки в Америку. Когда я пришёл к ней с радостной новостью, женщина настолько растерялась от огромного счастья, что просто не могла говорить и начала истерически плакать. Когда она пришла в себя, я посоветовал ей снять номер в гостинице, купить хорошие вещи для неё и её детей. Особенно она должна хорошо кормить себя и детей, они не должны приезжать в Америку к её мужу и отцу, голодающими, обезвоженными. И она так и сделала. В течение трёх-четырёх недель всё было готово, и я сказал ей пойти к американскому консулу и получить паспорт с визой. Она ушла и через пару часов вернулась ко мне с документами, счастливая и сияющая. Беру документы, чтобы посмотреть, всё ли в порядке. Просматривая их, я вижу, там крупную американскую ассигнацию. Я объясняю ей, что это не место для денег, что завтра ей придётся уезжать и ей придётся проехать через всю Маньчжурию, Корею, а также остановиться ненадолго в Японии, а воры подстерегают пассажиров повсюду, и украсть деньги из паспорта легко. Лучше всего было бы, если бы она могла спрятать эти деньги в свои личные вещи.
И тихо и застенчиво она говорит: «Это подарок Вам за то, что Вы нашли моего мужа, за паспорт с визами, за то, что спасли меня и моих детей и сделали возможным моё путешествие в Америку». Я ей объясняю, что получаю зарплату за свою работу, это моя задача, и я сам очень рад, что мне удалось отправить её в Америку в такой короткий срок, и что я не беру никаких подарков от бездомных. И её предложение для меня оскорбление. Где-то час она упрашивала меня взять деньги. Конечно, она не добилась своего. На следующий день, когда я пришёл к поезду проводить партию эмигрантов, я не узнал всю свою группу. Мои «беженки» стали дамами, купающимися в роскоши, а дети выглядели прекрасно. И я получил от этого массу удовольствия. А эта женщина из Барановичей подошла ко мне во время прощании и тихо, очень тихо сказала: «Ты меня вчера ужасно обидел, и я еду в Америку с нечистой совестью. Я буду в долгу перед тобой всю оставшуюся жизнь, и никогда не смогу его погасить».
Они все уехали, и я их больше никогда не видел…
У меня был второй случай с женщиной из Бессарабии.
Она пришла ко мне с двумя или тремя детьми. Её дочь привела с собой жениха из Бессарабии. Она также приехала со своей компанией без паспортов и без каких-либо средств. Она не получала известий от своего мужа из Нью-Йорка уже четыре года. Его адреса она с собой не принесла — потеряла в пути. Я, конечно, поселил её с компанией в бараке и снабдил всем необходимым, пообещав ей найти мужа, у которого когда-то был обувной бизнес на Первой авеню в Нью-Йорке. Прошёл месяц или около того, и я получаю письмо из ХИАС, что, к сожалению, её муж некоторое время назад умер, и ХИАС рекомендует мне помочь ей открыть небольшой бизнес, будь то продажа сигарет, кафетерий или что-то ещё, чтобы оставаться в Харбине некоторое время. «Не говорите ей, что её муж умер, и со временем появится возможность перевезти их всех в Америку». Так я и сделал. Я дал ей на время немного денег, сказал, что её мужа трудно найти, возможно, он уехал из Нью-Йорка и находится где-то в провинции, и посоветовал ей с помощью ХИАС пока пожить в Харбине. А пока она должна поискать для себя что-нибудь, от чего можно было бы получить доход. Жених нашёл небольшую работу в типографии — он был наборщиком. Для её сына я нашёл работу у скорняка[83]. Тем временем я продолжал работать, устраивая их поездку в Америку. Я хотел сначала отослать мать, но, когда всё было готово, ей отказали в американской визе, так как она не умела читать и писать ни на одном языке, и, к сожалению, это не удалось. К этому времени у меня родился новый план — сначала отослать её сына, а потом он должен будет прислать им всем приглашение.
Но старушка стала подозревать меня в том, что я просто вор: что значит, все женщины в комитете получили большие суммы денег. Они все давно уехали. И почему я дал ей деньги, сказав, что это деньги не мужа, а ХИАС? Значит я получил от её мужа большую сумму, которую оставил себе, а ей дал лишь небольшую часть. Она начала устраивать скандалы, но я не хотел говорить ей правду. Я не решился сказать такой больной голове, что её мужа уже давно нет в живых. И однажды она пришла на собрание общества со своими обвинениями в мой адрес. Я попросил продолжать собрание, пока я схожу за письмом ХИАС о её муже. Я принёс письмо и передал его председателю собрания. Тогда ей всё стало ясно.
Тем не менее она согласилась отправить сына в Америку. Старушка научилась читать и писать на идиш. И со временем вся семья соединилась в Нью-Йорке.
А годы шли.
Однажды я иду по Тринадцатой авеню в Боро-парке. Двое молодых людей с большой радостью останавливают меня и пожимают мне руку. Они были элегантно одеты. Их вид наводил на мысли об американском спорте. Я их не узнал. Первый был сыном, которому я рекомендовал учиться на скорняка в Харбине, а другой — его зятем, давно женившимся на его сестре. Сын уже профессионал в Америке, а у зятя своя типография. Они настойчиво просили меня зайти к ним. Они все вместе живут в Боро-парке. Старушка ещё жива, она ведёт их хозяйство и живёт очень хорошо.