Первое, что бросилось мне в глаза, когда я оказался на территории Китая, — это то, как они одеваются. Они одеваются прямо противоположно нам. Женщины в узких штанах. В основном из шёлка, атласа или бархата, в платьях, закрывающих шею. Я никогда не встречал женщину, которая была бы хоть немного с декольте. Всё тело, кроме лица, скрыто. Так одеваются даже современные девушки и женщины, а также певицы и актрисы дешёвых театров. Если бы не восхитительно красивые причёсанные волосы, благородные черты лица и маленькие ножки, мы бы приняли женщин за мужчин.

Мужчины, напротив, одеты в платье или в какую-то одежду с кофтой сверху, и большинство из них и сегодня ещё носят косу, длинную косу, свисающую вниз.

Китаец по имени Лу работал со мной в крупном экспортном бизнесе. Он был женатым человеком. Он был переводчиком в этой организации, а купцы приезжали из России и Англии. Он считал себя европейцем, и его работа хорошо оплачивалась. Его мечтой было жениться на белой женщине, но этого не случилось, и он женился на женщине из Манчжурии.

Однажды он с большой радостью сообщил мне, что у его жены пришло время, и скоро у неё родится мальчик. Он часто бегал домой, чтобы узнать, родила ли уже его жена мальчика. Он часто говорил со мной о мальчике, который должен родиться.

— Может быть, — говорю я ему однажды, — будет не мальчик.

— Нет, этого не может быть.

Он не согрешил против богов, и у них нет причин злиться на него. В остальном есть все признаки мальчика. Через несколько дней он пришёл в отчаянии:

— Бог наказал меня за грехи, жена родила девочку.

— Ну и что, что дочь? Это не так уж и плохо. Через год у неё будет мальчик. В Европе или Америке многие родители хотят только девочку, — утешал я его.

Но он не давал себя утешать, он был в отчаянии.

Новорождённый ребёнок прожил недолго. Может быть, две недели. После её смерти он пришёл довольный с новостью, что его дочь умерла.

— Когда будут похороны? — спросил я его.

— Что? — спрашивает он меня удивлённо, — похороны? Никаких похорон. Как только она умерла, я положил её на улице и сегодня утром видел, как её забрали уличные санитары.

Со мной работал молодой китаец. Он убирал комнаты и готовил для нас. Он был очень отзывчивым и трудолюбивым. За пустяковую плату он пробежал бы огонь и воду и был бы очень рад, заработав лишний цент. Но на себя он почти ничего не тратил, только на курево. Он собирал цент за центом.

— Для чего вы копите деньги? — спросил я его однажды.

— Мне нужно, — отвечает он, — триста таэлей (сто пятьдесят долларов), чтобы купить себе жену. А у меня есть только двести. Мне всё ещё не хватает более ста. Мои родители выбрали её для меня, а её родители требуют за неё триста таэлей, а потом продадут её. Когда я соберу эту сумму, я женюсь и смогу жить.

Однажды меня пригласили вместе с моим начальством и другими белыми сотрудниками на обед к китайскому миллионеру, крупнейшему экспортёру зерна в Харбине. Среди приглашённых гостей было много высокопоставленных европейцев. Обед был не у него дома, а в богатом ресторане, где подавали европейскую и китайскую еду. Были разные шнапсы, вина, бренди и даже шампанское. Каждый мог заказать всё, что хотел. Когда гости развеселились, они попросили начальника привести певцов. Он позвонил в китайский развлекательный театр и попросил прислать в ресторан шестерых юных хористок. Они сразу пришли и все были одеты гораздо скромнее, чем наши мамы и бабушки. Они привезли с собой, свои игровые инструменты, похожие на наши скрипки, только поменьше, примитивнее и с большим количеством струн.

Мы пригласили китайских «шансонье» сесть за стол. Они отказались и сели снаружи на длинные скамейки. Мы предложили им вина, сигар, сигарет, сладостей, различных хороших фруктов, дорогой выпечки. «Спасибо большое, но я не хотела бы пробовать». Их песни и музыка были народными песнями о судьбах молодых женщин, о свёкре и свекрови, о женитьбе и замужестве. Другие песни были об исторических событиях. Песни были чисты от неуместных идей, от пробуждений страсти. Такие песни старые жители Новой Англии, пуритане, позволили бы своим дочерям петь у себя дома. А когда перед их отъездом мы хотели наградить их деньгами, они отказались их принять, сказав, что хозяин заплатит им за работу. А брать деньги у незнакомцев нехорошо.

Они поклонились нам и покинули наш праздник.

Вечером мы все пошли в китайский театр. Он был круглым, а сцена находилась посередине. В игре нет ни декораций, ни будки суфлёра, ни даже антрактов. То, что нужно иметь на сцене, обслуживающий персонал вносят во время спектакля, а сами садятся на сцене и сидят до тех пор, пока им не понадобится что-то внести или переставить мебель, или вынести лишнее. И всё это делается на глазах у всех.

Женщин-актёров нет. Актёры-мужчины надевают «женскую одежду», красятся под женщин и играют роль молодой женщины, матери или бабушки.

У каждого из нас была отдельная ложа, в которой стоял стол, а на столе каждый из нас находил печенье, конфеты, фрукты, орехи, воду. Зрители едят, пьют и восхищаются игрой.

Затем они дали две пьесы о китайской жизни. Одна пьеса была из жизни гангстера, и действительно гангстер был необычайно умён, ловок, и его невозможно было наказать, как положено. Он всегда находил способ освободиться от наказания. Его загоняют в море — он выплывает. Его заковывают в цепи, он чудесным образом освобождается от них, его сажают в темницу, он сиганул в окно и сбежал. Солдаты стреляют в него, но ни одна пуля в него не попадает. Актёрская игра тоже забавна. Он всё время поёт, бешено прыгает с одной стороны сцены на другую, крутится как вихрь, танцует дикие танцы, бешено носится. Публике он очень понравился. Это видно по смеющимся лицам и диким крикам «хо» уважаемой публики. В Китае люди не аплодируют, а кричат «хо» — хорошо. А если не нравится, не стыдно сказать «фухо» — плохо.

Театр переполнен. Свежего воздуха нет. В толпе становится жарко, люди потеют. Внизу стоят мальчики, чьи руки кидают каждому в театре мокрое холодное полотенце. Каждый хватает полотенце, вытирается и бросает полотенце обратно мальчикам. Использованные полотенца возвращаются в прачечную при театре, а потом снова бросаются. Чудесная картина, как в разные стороны по всему театру туда и обратно летают полотенца. А музыка всё время визжит и кричит и мне кажется, что она не играет, а просто рубит, стучит, ворчит, ни ритма, ни гармонии.

Во второй пьесе рассказывалось о том, как молодой китаец покинул дом, продал себя в солдаты и за тридцать лет стал генералом. Всё это время он не видел свою мать, вдову. И он с гордостью возвращается к матери как генерал. Мать не желает его знать, она отстраняется от него. Она злится на него, потому что он бросил её тридцать лет назад, она долго голодала, и ей это не понравилось. Никогда не присылал даже письма. Не сообщал, где он находится. «Нет, — говорит она, — ты — не мой сын». У неё долгое время не было сына. Он для неё совершенно чужой человек. Он «фухо» — продажный. Сын умоляет её, плачет, причитает, падает к её ногам, обещает ей всё самое лучшее и клянётся, что станет хорошим и верным сыном. После часа мольбы и плача игра заканчивается, ко всеобщему удовольствию, финалом. Тысячеголовая толпа кричит «хо»!

Европейскому зрителю сложно высидеть всё время в китайском театре, и я был счастлив, когда спектакль закончился, и я пошёл домой. Но всегда есть спектакли, которые играют непрерывно в течение недели или больше, и китайцы приходят со своими домочадцами каждый день в течение всего времени и сидят каждый день с раннего утра до позднего вечера, а также приносят еду на целый день для всей семьи.

Я прожил в общей сложности два года в Фудзядяне, где единственными европейцами были только я, моя жена и ребёнок. Мы были окружены только китайцами. Чем больше я жил среди них, тем больше хороших качеств видел в них. Они очень миролюбивы, никогда не обидят, не нападут на незнакомца, даже на белого человека, который им не очень нравится, никогда даже не будут высмеивать чужеземцев, какими бы дикими им ни казались их образ жизни или поведение. Они никогда не задумывали империалистических войн. Они всегда более чем счастливы, когда их оставляют в покое. Они в высшей степени гостеприимны, порядочны, трудолюбивы и действительно работают много и упорно. Они очень преданные друзья и исключительно терпеливы. Надо быть очень агрессивным, чтобы заставить китайца выйти из себя и напасть на другого. Китаец всегда хорошо воспитан, весел и добродушен. Он делает самую тяжёлую работу и напевает при этом, а если работу выполняют одновременно многие, то все поют хором. Молодёжь это любит. После работы они собираются группами, вместе играют на своих старинных инструментах и поют. Правда, нам, европейцам, сложно переносить их музыку, но они поют и играют с величайшим энтузиазмом, а публика внимательно слушает. Однако по отношению к преступникам они проявляют поразительную жестокость. Самое страшное, когда ловят домашнего вора. Все жители сбегаются, чтобы заслужить право избивать его, и все бьют его по-разному: один — деревяшкой, другой — кулаком, третий — ведром, ещё один — лопатой, и люди бьют его везде беспощадно. Вор просит милости. Он плачет, клянётся богами, что больше не будет этого делать, но это не помогает. Толпа кидается на него с ещё большим энтузиазмом. Вор благодарит своих богов, когда видит, что полиция собирается прогнать разбегающуюся толпу. Но полиция тоже не сахар, ещё хуже, когда его привозят в полицейский участок: там его избивают бамбуковыми палками, но он счастлив, потому что толпа бы его наверняка линчевала. Китайское судопроизводство быстро и представляет собой настоящую инквизицию для обвиняемых, а в тюрьме ещё хуже. Обвиняемые там живут как в настоящей инквизиции, и за каждую мелочь их бьют бамбуковыми палками.

Мне доводилось бывать в тюрьме Гирина[45] несколько раз и после каждого посещения я долго не мог ни есть, ни спать. Ещё долго после этого перед моими глазами живо стояли ужасные картины гиринской тюрьмы.

Однажды в Харбине я видел казнь шести китайцев и буду помнить это всю жизнь. Я тогда шёл на работу после обеда и внезапно заметил толпу китайцев, бегущих в направлении главной улицы. По этому бегу я понял, что это должно быть важное событие. Общее настроение заразило меня, и я побежал с ними. Я прибыл в нужное время. Тем временем китайцы сообщили нам, что смертный приговор будет приведён в исполнение в отношении шести осуждённых. Перед ними ехало множество солдат на своих невысоких монгольских лошадях, за ними шёл военный оркестр, за ним несли флаги, на которых были написаны имена тех, кто был приговорён к смертной казни и за какие преступления они осуждены. За ними на шести «арбах» (китайских двухколёсных повозках) везли осуждённых, и каждая «арба» была запряжена двумя лошадьми. На каждой из них стоял приговорённый к смертной казни. Он был одет в белую мантию, перевязанную верёвкой. Руки его были связаны за спиной верёвкой, на шею надевали тяжёлое деревянное колесо, которое закрывалось замком. Его окружали солдаты с заряженным оружием. Кроме того, всю процессию окружали солдаты с заряженным оружием. Музыка билась и рождалась со странной силой, а барабаны грохотали изо всех сил. Но шестеро осуждённых не обращали внимания на музыку. Они душераздирающе кричали, что их осудили напрасно, что они невиновны. Вся главная улица была забита китайцами. Настолько плотно, что яблоку негде упасть. А командиры кричат, играет музыка, а осуждённые громко кричат из последних сил, и каждый их крик настолько душераздирающий, что у многих начинается истерика. Процессия уже прошла несколько миль. Она стартовала в Фудзядяне и ей ещё предстояло пройти всю Пекинскую улицу. В толпе шум и крики, все хотят увидеть осуждённых, люди толкают друг друга, люди бегут, люди обгоняют друг друга. Осуждённых почти не слышно, большая часть толпы что-то кричит. Нам пришлось идти примерно час, пока мы не подошли к зданию на большом пустыре. Здесь шествие остановилось, приступили к осуществлению казни. Пленников развязали, с них сняли большие деревянные колеса. Жертвы уже настолько изнурились от подготовки к смерти, от избиений, от всей процессии, что у них было мало сил протестовать.

Их повели по дороге, привели к стене здания, где их уже ждали шесть могил, и они все сели в ряд на колени, каждый возле своей могилы. Головы их были наклонены к земле таким образом, что задняя часть шеи выступала сверху. Существует меч с большим изогнутым острым лезвием, похожим на серп. Музыка ревела, барабаны бешено били, а палач подошёл к каждому из них и ударил его ножом по шее так, что тот сразу отсек голову. Хлынула струя крови, и мертвец пал ниц. Их быстро бросили в окопы и засыпали землёй. Бравые солдаты маршировали по свежим холмикам на своих лошадях пока от могил не осталось и следа.

Меня всегда восхищало отношение китайцев к своим различным богам, духам и религиозным текстам. Такое же отношение как к живым людям. Чтобы боги были к ним добры, будьте добры к богам, хвалите их, просите их, благодарите их, дарите им разные дары. Но когда китайцы злятся из-за того, что нет дождя, не было урожая риса или наступила чума, они берутся за то, чтобы наказать богов. Но они делают это не в одиночку. В работе принимают участие тысячи китайцев. По улицам движется огромная процессия, производя такой переполох, что почти всё население выбегает из фанз[46] и присоединяется к процессии. Толпа кричит, шумит, люди бьют обвиняемого бога бамбуковыми палками.

В моё время в Маньчжурии разразилась эпидемия сразу двух болезней — чумы и холеры. Боги устранились и не захотели взять на себя две злые болезни, которые каждый день тогда сотнями убивали китайцев. Я часто видел мёртвых китайцев на улицах. Какие только средства не применяли, не помогло. Тот факт, что боги скрылись, не имел большого значения. Маньчжуры тоже не дураки и знали, как действовать в таком случае.

В одно прекрасное утро китайцы шумом, криком, стуком в большие барабаны начали выгонять нечисть из её укрытия. Они открыли окна и двери. Тем временем жители дома убирали, мыли все, что находили в своих домах и, когда очистили дома от нечисти, то быстро закрыли окна, заперли двери и началась большая процессия, такая процессия, в которой почти всё население приняло участие. В середине процессии на каких-то повозках (арбах) везли Бога-Дракона (такую странную, огромную, не существующую в реальности змею). Змея была длиной с американский квартал и толщиной с человеческое туловище. Он был надут внутри или чем-то наполнен. Каждую секунду кто-нибудь из невиданной массы народа подбегал к нему и бил палкой в бок. Впереди процессии шло несколько десятков молодых девушек, одетых в белое, и они шли гордо. Во время праздника многие китайцы несли каких-то странных змей на бумажных палочках, флажки с надписями, фонарики. Музыканты всё время шествия продолжали поддерживать дикий грохот, пока все не дошли до конца города к реке Сунгари, и там змею снова избили, бросили в реку и утопили. И толпа разошлась удовлетворённая, уверенная, что больше люди не падут на улицах от злых болезней.

А иногда им очень нравится подшутить над богом, напугать его внезапно шумом и криком. Но странно: все эти отношения к богам, духам, демонам не носят религиозного характера. Во всём мире я не встречал такого народа, который был бы столь же равнодушен к религиозным вопросам как китайцы. У них нет выходных. В общем, у них очень мало праздников. Самый большой праздник для них — Новый год[47], который длится несколько недель. Затем идут меньшие: праздник фонарей[48], дракона[49] и первой луны[50]. У них нет никаких религиозных или национальных празднований. Когда наступает праздник, обычно устраивают большие массовые шествия, но шествия идут без молитв и без закатывания остекленевших глаз к небу. Толпа радуется, хлопает, показывает спортивные трюки, люди несут различные игрушки, вырезанные из бумаги. Музыка рубит, хлопает и бьёт. Ещё странно: процессии идут не к пагодам (их синагогам, храмам), а к реке, к морю, к горе. Вообще для них поход в пагоду — это не знак благочестия, а социальной солидарности. А поскольку они не религиозны, они очень терпимы к другим религиям, убеждениям, они не смеют сменить религию Конфуция на буддизм или стать христианином или мусульманином. Они воевали против магометан не потому, что верили по-другому, а потому, что магометане хотели использовать свою религию в политических целях. Именно за это они теперь ненавидят христианских миссионеров, потому что знают, что за ними стоят европейские и американские капиталисты и их угнетатели. В Китае вы не услышите о религиозных преследованиях. В Китае вы не знаете о доминирующих и угнетённых религиях. Все религии имеют одинаковые права. О религиозном фанатизме и шовинизме вообще говорить нечего. Буддизм и конфуцианство для них не религии, а высокие философские учения о том, как жить, что такое жизнь, как ладить с себе подобными и какое место человек занимает в природе.

Для нас, евреев, интересен тот факт, что Китай — единственная страна в мире, которая никогда нас не преследовала, хотя евреи имеют там очень долгую историю. Напротив, первых евреев приняли очень хорошо, им предоставили различные привилегии, дали землю, дали все права, разрешили строить свои школы и храмы. В центральном Китае, в городе Кайфыне, тысячу лет назад был построен еврейский храм[51], а не церковь. Лишь недавно древний храм разрушился, и некому о нем позаботиться. Китайское правительство часто ведёт переговоры с представителями еврейских общин по различным вопросам регулирования еврейской жизни в пределах Китая.