Проведя полтора года в Сан-Франциско, мне очень захотелось куда-нибудь поехать. Я устал от работы, города и даже своих друзей и знакомых. Я договорился со своим соотечественником и другом Юделем Шапиро поехать в Калифорнию. Денег у нас было накоплено немного, но это никого из нас особо не волновало, поэтому мы сели в поезд и позволили ему везти нас. Мы взяли направление на Йосемитскую долину, как её называют в американской литературе. Едем всё дальше и дальше. Солнце светит и греет, панорама становится всё прекраснее. Всё вокруг цветёт и растёт. Повсюду широкие, длинные «ранчо» — калифорнийские овощные и фруктовые поля и леса, и они настолько богаты, настолько красочны, что только в тропических лесах можно представить себе такое богатство и красоту. А наш поезд бежит среди апельсиновых лесов. Боже мой, сколько цитрусовых лежит на дороге: хоть бери сумку, выходи и собирай.

Через час и пятнадцать минут мы прибыли на станцию под названием Ньюман.

— Знаешь что, говорю я ему, — давай здесь остановимся.

Он соглашается, и мы выходим из поезда. Сначала мы пошли ужинать в китайский ресторан. Затем мы несколько раз прошлись по городу вдоль и поперёк, и это произвело на нас неизгладимое впечатление. Всё окружено цветами, деревьями и красивыми большими домами, спрятанными глубоко за деревьями. В городе такая тишина, что даже малейший шум создаёт диссонанс. Мы заходим в несколько магазинов, покупаем немного фруктов и идём дальше. Всё равно никого не видно, мёртвый город. И это впечатляет нас больше всего на свете. И мы здесь никого не знаем, и нас никто не знает. Идём к поезду. Носильщику нечего делать, и он лежит, растянувшись на траве. Подходим, садимся рядом с ним и начинаем разговор. Мы задаём вопросы, а он нам отвечает. И из его ответов мы узнаем, что в городе шесть тысяч жителей, все — американцы из поколения в поколение, но они происходят от португальских и испанских иммигрантов, приехавших сюда сотни лет назад; есть также многие, в которых индейская кровь течёт вместе с кровью испанцев и португальцев. Есть также небольшое количество греков, итальянцев и евреев.

Кто здесь евреи?

Старый Ньюман со своими детьми и внуками, их жёнами, мужьями и детьми. Он очень богат. Имеет универмаг, где можно приобрести всё необходимое населению. Имеет также банк. Отец Ньюмана был основателем города — его первым поселенцем. Сто лет назад немецкий еврей приехал в Америку. Он странствовал по Америке, пока не приехал в Калифорнию. Он был одним из золотоискателей. Бродил по Калифорнии, пока не нашёл место, которое его очаровало, и решил остаться здесь. Правительство дало ему большой участок земли. Он управлял большим ранчо, построил дом, открыл продуктовый магазин, и соседние владельцы ранчо стали покупать у него продукты. Это место стало известно как Ньюман-Плейс. Позже на железной дороге из Чикаго в Сан-Франциско там появилась станция, которую назвали Ньюман. И здесь селится всё больше людей, в основном испанцев и португальцев, и со временем селение становится городом, наиболее известными владельцами которого являются Ньюманы. Это главы городской администрации со всеми её ведомствами, самые богатые люди города и в то же время самые уважаемые.

Я зашёл в место, про которое носильщик сказал, что там можно переночевать, заплатив двадцать пять центов за ночь. Он несколько раз постучал в дверь, но сначала никто не ответил. Я принял решение. Хозяйка видимо куда-то ушла, и мы будем ждать здесь, на крыльце, пока она не придёт. Мы сели на стулья на веранде и стали делиться впечатлениями дня. Мы разговаривали, наверное, минут десять — потом вдруг дверь открылась, и вышел мужчина с вьющимися рыжими волосами, и по его лицу было видно, что он только что проснулся. Он посмотрел на нас и воскликнул с большим удивлением и энтузиазмом:

— Действительно евреи; я живу здесь восемь лет и за всё это время не встретил ни одного еврея. Заходите ко мне.

Он провёл нас в большую светлую комнату, похожую на гостиничный номер. Среди прочего я увидел на комоде фотографии, большие фотографии. Он заметил моё любопытство и, показывая на фотографии, объяснил мне:

— Это моя жена, это мои сыновья. У меня четыре сына, трое из них учатся в колледже, четвёртый ещё школьник. А вот мои родители.

Были также фотографии его братьев, сестёр, дядей и тётушек. Только про одну фотографию он мне не сказал, кто на ней. И в какой-то степени я был удивлён, потому что у неё не было еврейской внешности, а выглядела она как чистокровная американка. Нет как нет. Наш новый знакомый, фамилия которого была Флейшман, побежал в магазин и быстро прибежал с целым мешком еды, самой лучшей и вкусной, и мы наелись чудесной еды. Он рассказал о себе:

Раньше жил в Ковно. Учился у хороших учителей, а также посещал там иешиву. По профессии он работал певчим у кантора в Ковно. В семнадцать лет приехал в Америку, работал в магазине и выучил английский язык. Первые годы своей жизни он провёл в Бостоне, где со временем стал работать государственным переводчиком, когда в Америку стали прибывать эмигранты — евреи и латыши. Он женился, и его жена родила четверых драгоценных детей. Доход его был невелик, он покинул Бостон и скитался по Америке в поисках своего счастья и, слава богу: ему не на что жаловаться. Он живёт здесь, в Ньюмане, уже восемь лет и работает на мясном рынке Лессера. Он покупает в этом районе крупный рогатый скот, овец, волов, телят, убивает их, снимает с них шкуры и отправляет мясо Лессеру. Он благодарен Богу за добрую сотню долларов в неделю. Проблема в том, что ни его жена, ни его сыновья не хотят здесь жить. Около четырёх лет назад они пробыли здесь шесть месяцев и каждый день хотели назад в Бостон. Они не могут здесь находиться. Каждую неделю он отправляет жене определённую сумму и находится в разлуке с семьёй ради средств к существованию. Они не виделись четыре года…

Уже давно пришла хозяйка, он к ней вышел, и она отвела нам две комнаты. Через пять минут мы уже погрузились в глубокий сон.

Господин Флейшман праздновал наше прибытие два дня. Он ел и пил с нами, катался с нами на своём автомобиле, на своей бричке, и нам даже приходилось ездить с ним покупать животных. А по пути он рассказывает нам о нашем добром еврейском Боге:

Однажды он ездил целый день и даже не смог купить телёнка. Сердце его было печально, всё существо его плакало. Вдруг, не задумываясь, он запел «Мейн йба эзрой» («Откуда придёт помощь моя», псалом 120) на проникновенный и слезливый мотив своего ковненского кантора. Как только он закончил петь, из-за апельсиновых деревьев к нему вышел фермер и спросил, не покупает ли он животных. Когда он понял, что это его работа, он сел в грузовик Флейшмана и показал ему, как доехать до его ранчо.

— И Бог хорошо удовлетворил меня за мою скорбь и мою молитву. С этого визита я сделал больше сотни, — закончил свой рассказ Флейшман.

Однажды я заметил, что здесь ещё есть евреи — Ньюманы и Добржинские, он над ними посмеялся:

— Евреи, евреи, их предки были евреи, сами они гои, не знают еврейской письменности, не знают вообще ничего о еврействе, и к тому же они фанатики. Они не хотят со мной разговаривать.

Вскоре после этого Юдель покинул город и вернулся в Сан-Франциско. Я же переехал из отеля в частный дом, и Флейшман часто приходил ко мне — мы «выходили куда-нибудь», чтобы «хорошо провести время».

Тем временем я стал гражданином Ньюмана. Местная газета сообщила о моем приезде. Библиотекари часто брали для меня последние книги из крупных городских библиотек. Меня пригласили на выпускной вечер средней школы. Я съездил со всеми на пикник в соседний городок Лас-Багос. Здесь я чувствовал себя как рыба в воде и по сей день не могу забыть гостеприимство жителей Ньюмана. Однажды утром ко мне пришёл Флейшман и попросил пойти с ним к поезду он хотел встретить своего знакомого. Я согласился. Сначала я встретил христианку, чью фотографию я видел на его комоде. Мы пошли к ней домой, и она попросила нас обоих войти. Я заметил, что они очень дружелюбны друг к другу. Мы хорошо пообедали, и по дороге домой он рассказал мне, что она его лучший друг и даже подарила ему большое ранчо с восемьюстами акрами земли. Видимо, Бог вновь ответил на его горячие молитвы, которые он пел на мелодии ковненского кантора…

Каждый день я обливал себя холодной водой из-под крана. И мне очень хотелось искупаться в реке. Только Флейшман останавливал меня:

— Это река, — объяснял он мне, — которая принимает людей, но не выпускает их живыми.

Но когда я решил, что мне обязательно нужно искупаться, и когда я ему это категорически заявил, он посоветовал мне оставить у него адрес родственников. Я сделал это и оставил ему адрес сестры в Сан-Франциско.

И я пошёл. Мне пришлось пройти три мили по высокой траве, которая была выше меня. И тут мне пришло в голову описание местности, данное Жюлем Верном. Он писал, между прочим, что в степи водятся очковые змеи, которые так зачаровывают путников, что они не могут ни пройти, ни убежать. Они поражают проходящего ядом, и прохожий мгновенно погибает. Мне стало страшно двигаться. Мне казалось, что каждым шагом я наступаю на очковую змею, и я мгновенно перепрыгивал на вторую ногу, а затем обратно на первую. Это была не прогулка, а сумасшедшие прыжки с ноги на ногу. Я допрыгал до реки. Я подошёл к ней и посмотрел на неё. Я оказался на месте, где встречаются две крупные реки — река Сан-Хоакин и река Станислав, и там, где они сливаются, я увидел стену воды. Берег очень высокий — футов сорок над водой. Я разбежался, взлетел и прыгнул в воду с большой высоты. Удовольствие. Освежаюсь после нескольких месяцев на жаре. Я ныряю: здесь так глубоко, что я не смог добраться до дна. Но меня это не беспокоит. Мне очень нравится плавать на животе, на боку или на спине. Накупавшись, я хочу выйти на берег, высохнуть и вернуться в воду. Но это не получается. Я не могу выйти на берег ни при каких обстоятельствах. Стена у воды слишком высока, и я не могу на неё подняться — на ней нет ничего за что можно было бы держаться. Каждый раз, когда я пытаюсь подняться наверх, я падаю обратно в реку. Я стараюсь изо всех сил, но никак не могу подняться на берег. Отчаявшись, я решил остаться в воде, пока не подойдёт корабль. Жду полчаса, целый час. Никто не приходит. А ближайший дом находится в трёх милях отсюда. Отсюда нет смысла кричать. И вот я один. И вся эта история меня расстраивает. Я не вижу выхода. И я думаю: глупо умирать здесь, вдали от людей, от родственников, знакомых, и почему мне вздумалось умереть такой глупой смертью? Присмотревшись, я замечаю, что примерно в полумиле от меня на высоком берегу растёт дерево, корни которого торчат из высокой стены. «Это моё спасение», — думаю я и плыву к нему. Хватаюсь за корни. Да, они достаточно сильны, чтобы выдержать меня. А вот другие корни, когда я полез, начинают врезаться в тело и я почувствовал, что из меня льётся кровь. Пусть течёт, только бы я мог держаться за корни. И так перебираясь по всё более высоким корням, я вылез на высокий берег.

Но, Боже мой, я увидел, что корни попадали по разным частям моего тела, я был весь в мокрой земле, пропитанной моей кровью, но меня это уже не беспокоило. Я радовался, что спасся и уже нахожусь наверху. Я побежал к своим вещам, быстро оделся и помчался домой. Там я сначала тщательно вымылся, очистил своё тело от грязи и крови, а когда мистер Флейшман пришёл посмотреть, выбрался ли я из плохой реки, он был рад видеть меня живым. А я не стал рассказывать ему о своих бедах и переживаниях.

В этом городе нас было трое «чужаков» — приезжих. Грек, управлявший единственным европейским рестораном в Ньюмане, испанский матрос и я, и мы все трое в своей жизни немало путешествовали, особенно матрос. Мы ужинали все втроём и после ужина ещё долго оставались в ресторане, рассказывая друг другу о наших путешествиях, встречах, странных случаях в зарубежных странах и комических ситуациях. Иногда мы сидели так до поздней ночи. И однажды матрос рассказал о своих детских годах в маленьком городке в Испании. А потом он рассказал вообще о своей стране. Тогда я обратил его внимание на то, что 500 лет назад в его стране тоже жили евреи. И мы, евреи, разбросанные по всему миру, пострадали от испанцев больше, чем где-либо ещё. Они нашли самое страшное наказание для нашего иудаизма — инквизицию.

— Нет, — отвечает он мне. — пострадали не вы, а мы, испанцы. Наши еретики были ею убиты.

— Нет, — отрезал я. — жертвами стали не вы, испанцы, а мы, евреи. Раньше вы заставляли нас унижаться, и, если мы не соблюдали всех законов христианской религии или молились молча или тайно, или поклонялись, как иудеи, люди нападали на безбожных еретиков и отдавали их в руки инквизиции.

— Я этого не знал, — заметил он мне, — и наша история, которую я хорошо знаю, об этом не говорит.

В Ньюмане я подружился со своим соседом испанского происхождения мистером Дэвисом. Однажды, в воскресенье, он зашёл ко мне. Он рассказал мне, что приехал из монастыря и рассказал о богослужении. После долгой паузы он спрашивает меня, почему я не был в церкви. Я ответил, что не хожу в церковь, потому что я еврей.

— А если ты еврей, ты не ходишь в церковь? — он спрашивает меня.

— Нет.

— Куда же вы ходите по воскресеньям и в праздники?

— Выходной у нас не воскресенье, а суббота. Мы не посещаем никакие церкви, но у нас есть еврейские синагоги.

— Надо же, это что-то странное, а я и понятия не имел об этом.

За те полгода, что я провёл в Ньюмане, происходили события, связанные с евреями в России, и многие мои знакомые выражали мне своё сочувствие и сожаление. Помимо прочего, некоторые из них задавали один и тот же вопрос:

— Как такое возможно, что небольшая группа преступников напала на часть населения, а эта часть не смогла защититься, даже не убивала убийц?

И мне пришлось объяснять им, что мы повсюду в меньшинстве и что наше сопротивление имело бы самые ужасные осложнения и ещё худшие последствия для евреев России. Еврейское сопротивление также привело бы к присоединению к бандитам полиции, армии и казаков, что имело бы самые ужасные последствия не только для евреев этого города, но и для всех евреев по всей России. Тем не менее евреи всегда тайно сопротивляются. Всегда есть евреи, которые занимаются преступниками. Это их немного просветило, но не полностью. Американцам этого не понять…

Вообще никакого антисемитизма или ненависти к евреям в общении с местным населением я никогда не замечал. Наоборот, прекраснейшие отношения, даже желание мне чем-то послужить. Странная вещь, я никогда не мог сблизиться с немецкими евреями — Ньюманом, Добржинским. Зная, что я еврей, они никогда не чувствовали необходимости пригласить меня к себе, сблизиться со мной. Мы здоровались при встречах, но никогда не разговаривали, не проводили вместе время. А подружился я с американцами испанского и португальского происхождения, и они сами проявили ко мне большую дружбу и даже включили меня в свой круг общения.

Однако оставаться там больше полугода мне не хотелось, и я уехал обратно в Лос-Анджелес. Но в Лос-Анджелесе я тоже оставался недолго. У меня было сильное желание увидеть Мексику, но перед этим я решил провести немного времени в Сан-Бернардино.